В.Веденеев

Дикое поле

Памяти предков, защитников России, посвящаю.

В тайнах всегда есть нечто мистическое и завораживающее, но особенно притягательны тайны древних разведок, скрытые мраком веков. Возможно ли рассеять его и, приподняв завесу времени, заглянуть в прошлое? Ведь за минувшие столетия выцвели буквы рукописей, потемнели лики святых, скорбно глядящих с, икон, потускнело шитье боевых хоругвей — свидетелей славных побед русских воинов. И только в волшебных снах еще приходят ко мне из тех давних времен отважные всадники с зоркими, как у степных беркутов, глазами…

Но вглядимся в росписи соборов, осторожно перелистаем пожелтевшие страницы летописей, примерим по руке старинное оружие. Умерла ли слава наших предков?

Давайте вместе отправимся туда, где над многострадальной русской землей гуляют буйные ветры, и встанем плечом к плечу с отважными разведчиками, которые первыми проникали далеко в глубь басурманских земель. Встанем под старыми, овеянными немеркнущей славой знаменами, сжимая в руках грозное оружие. Мы увидим дальние страны и города, услышим гулкий топот лихих конных лав и сабельный звон жуткой сечи, посвист стрел и скрип весел турецких галер, стоны невольничьих рынков и гром казачьих пушек.

Пойдем же, читатель, тайны былого ждут нас…

Автор

Пролог

В середине марта 1621 года по обледенелой после недавней оттепели дороге катил санный возок. За Москвой-рекой клонилось к закату солнце, красное, как червленый славянский щит. Мороз был легок и сух. Из лошадиных ноздрей вырывались облачка пара и оседали на лохматых мордах. Пахло свежим снегом, смолой, деревом.

Князь Иван Борисович Черкасский, глава приказа Большой казны, выглянул в слюдяное окошко: проезжали Гончарную слободу. В стороне от дороги мужики ладили сруб новой избы. Взблескивали в лучах заходящего солнца острые топоры, горкой ложилась светлая золотистая щепа.

"Спешат засветло закончить, — подумал князь, откидываясь на спинку покрытого ковром сиденья — Строят ладно, в обло вяжут — углы в избе промерзать не будут. Да в этом ли дело? Строятся… Стало быть, верят, что не бывать больше лихолетью".

Иван Борисович, поправив широкий воротник шубы, спрятал в пушистый мех лицо. Прикрыл глаза, покачиваясь в такт движению возка. Сколь многое произошло в не столь давние, но такие тяжкие для родной земли годы: нашествия иноземцев, царствование Лжедмитрия, междоусобицы, мор, голод, непосильная для Державы война и, наконец, восшествие на престол Михаила Феодоровича Романова…

Возок проскочил слободу и полетел вдоль реки. Глухо простучали по бревенчатому мостику подковы коней сопровождавших князя вооруженных холопов. Впереди, на высоком берегу, показались Крутицы. Князь вздохнул: отец Авраамий, бывший келарь Троице-Сергиева монастыря, в смутное время воодушевлявший народ на борьбу с захватчиками, обосновался сейчас на Крутицком подворье. Он прислал Ивану Борисовичу грамотку, приглашая поговорить о деле весьма важном и тайном. Получив грамотку, Черкасский задумался: зачем зовет его старец, о каком тайном деле хочет вести речь? Насколько было известно Ивану Борисовичу, никто из ближних государю бояр на Крутицкое подворье сегодня не приглашен, значит, не доверяет старому боярству святой отец ни слов своих, ни дел, ни мыслей. Не может простить, что в лихую для Отчизны годину отсиживались они в дальних вотчинах…

Распахнулись тяжелые ворота, впуская приезжих. Один из холопов соскочил с седла и, открыв дверцу возка, помог князю выйти. Ступив на припорошенные снегом плиты просторного двора, Иван Борисович увидел в дальнем углу еще возок и верховых лошадей, заботливо покрытых теплыми попонами. Уже сгущались синеватые мартовские сумерки, и никак не разглядеть слабеющими глазами, чей же это возок, что за люди рядом с ним. Тощий носатый монах, прикрывая ладонью огонек масляного светильника, повел Черкасского в покои Авраамий встретил у порога. Дал поцеловать сухую, пропахшую ладаном руку, легко перекрестил князя и отступил в сторону.

— Рад, что ты приехал. А у меня гость дорогой. Качнулось пламя свечей. Из-за стола поднялся князь Дмитрий Михайлович Пожарский.

Вот чей возок на дороге, понял Иван Борисович.

Поздоровавшись с Дмитрием Михайловичем, Черкасский опустился на скамью. Напротив устроился Пожарский. Во главе стола сел Авраамий.

— Собрались великим постом, однако время вечерять. Не откажите, бояре, отведать хлеба-соли. — Он хлопнул в ладоши.

Два инока внесли блюда с капустной кулебякой, вареными судаками и солеными рыжиками. Поставили миски с овсяным киселем, кубки, стеклянные посудины с вином. Отослав прислужников, старец быстро прочел молитву, благословляя трапезу. Пожарский чуть пригубил кубок и отставил.

— По моей просьбе и по совету отца Авраамия собрались мы сегодня.

Черкасский вскинул глаза на прославленного воеводу, молча, ожидая продолжения.

— Тебе, князь, государь повелел иметь начало над всеми силами окраинных городков и засечными работами, чтобы оградить Русь от набегов.

— Это правда, — пытаясь понять, куда клонит Пожарский, степенно согласился Иван Борисович — Тяжкий урон несем от татар и турок Государь указал новые городки строить, засеки ладить, валы насыпать, людей в городках поселять, обучать их ратному делу, чтобы от степи заслониться, как щитом.

— Дай Бог! — перекрестился Авраамий. — Но и Запад забывать нельзя: там тоже на наши земли зарятся. А Державе сейчас, как больному человеку, лекарства надобны: мир, торговля и спокой народа.

Черкасский в ответ тихо рассмеялся — не простые у него сегодня сотрапезники: все ходят вокруг да около.

— Разве я против? Да как от войны убережешься?

— Да кто говорит, что ты против? — Пожарский усмехнулся. — Засечные линии — одна защита. Сильное войско — защита другая, а казаки — защита третья. Но есть и четвертая защита: надо в чужих землях верных тайных людей иметь, чтобы они о замыслах врага заранее предупреждали.

— Одна воинская сила без хитрого разума мало стоит, — поддержал старец.

Черкасский слегка откинулся назад, переводя взгляд с одного собеседника на другого. Ловко повернули! Но куда гнут?

— Есть у нас такие людишки, — устало промолвил Иван-Борисович. — Как не быть? Казаки степняков ловят, купцы разные вести несут…

— Не то говоришь, — насупился Пожарский. Неужели они с Авраамием ошиблись, неужели не захочет понять их Черкасский — не примет их сторону, не поможет? — Купец всегда впереди и позади войны идет. У него один Бог: мошна с деньгами. Ей он молится…

— Вы что же, хотите за золото верные вести из чужих земель получать? — неожиданно разозлился Иван Борисович. — Потому и позвали меня, что я Большой казной ведаю? Так я вам прямо скажу: нет денег! Оскудела казна! Латиняне и татары до подарков и звонких червонцев жадны. Где на них золота наберешься? А ведомо ли вам, что поляки, запершись в Московском кремле, из пушек жемчугом стреляли? Золотые ефимки и дукаты плющили и забивали в ружья вместо пуль. Запас свинца у них за время осады вышел, так они государеву казну разграбили. Ружные книги упадок показывают. Ехал я сюда и видел: мужики в Гончарной слободе сруб новой избы ладили. Поглядел на них и сердечно порадовался: верят, думаю, что не допустим больше врага на нашу землю. Вот и считай: когда мужик построится, когда у него хозяйство в силу войдет, только тогда он казне сполна платить будет. Двух шкур с одной овцы не содрать!

Князь засопел в бороду, успокаиваясь после внезапной вспышки гнева, и глухо продолжил:

— Велик урон от иноземного нашествия: сколько добра разграблено, сколько земель заросло бурьяном! А страшный мор? Сколько от него православных без покаяния на погосты свезли? И сейчас крепости строить надо, войско содержать надо. Иноземцам, на службу государеву приглашенным, платить надо. Вот ты, князь, говорил о казаках. Им государь хлеб, ружейный припас, порох посылает. Они люди гулящие, не сеют, не жнут, только саблями машут. От них гиль да смута идет. Даром разве пенял им великий государь: не задирайтесь с татарами, не ходите на море, не громите турецких городов. Не так давно и того хуже — пожгли донские казаки султанские дворцы в Константинополе. Разбойники, право слово!

Пожарский рассмеялся:

— Сам не желая, Иван Борисович, высшую похвалу дал ты казакам. Такие храбрецы, что самого грозного турецкого султана заставили от них в его же столице прятаться!

— Э-э, — досадливо отмахнулся Черкасский. — Храбры казаки, спору нет. Зато своевольны и ненадежны.

Глаза Авраамия потемнели.

— Как можно забыть, что от Волги до Десны, от Оки до Дона лежит на русской земле Дикое поле? И не хлебом оно засеяно, а костьми людскими, не потом пахаря полито, а кровью да слезами полоняников. И нет у Руси в том Диком поле защиты крепче, чем Войско Донское! Разве не православные люди донские казаки? Или им Русь не дорога? Головами своими они платят за освобождение от полона. Живут в скудости и постоянной войне, обороняя наши рубежи от татар и турок. В деле, нами задуманном, на казаков опору должно иметь,

— Ну, как знаете, — развел руками Черкасский. — Я с казаками ряд рядить не берусь, а иноземщине деньги платить за всякое вранье я тоже не потатчик.

В палате повисла гнетущая тишина. Наконец Пожарский нарушил молчание:

— Не горячись, Иван Борисович! Не о том сегодня речь. Надобно бы нам своих людей для тайного дела сбережений Державы иметь.

— Хорошо говорить, у теплой печи сидя, — резко обернулся к нему Черкасский. — А сделать каково?

— О том день и ночь думаю, — примирительно улыбнулся Дмитрий Михайлович. — Тебе государем велено обороной рубежей ведать, а это самое место для таких людей и есть. Ближе к рубежам нужно новый монастырь построить. К примеру, у Муравского шляха. А в нем собрать молодых людей, духом и телом крепких, знающих языки чужих народов, и обучать их разным хитростям. На то и денег от казны просить не хотим. А еще сыскать здесь, в Москве, надежного человека, который питомцев того монастыря будет на Восток и на Запад отправлять, чтобы козни врага выведывали.

Пожарский одним духом осушил стоявший перед ним кубок, словно в горле у него пересохло после того, как произнес главные за сегодняшний вечер слова. Авраамий впился глазами в лицо Черкасского, ожидая ответа.

"Дело говорит, — подумал Иван Борисович. — Действительно, своих людей в чужих землях пора иметь, нечего иноземцам огульно доверять. Продадут со всеми потрохами и не поморщатся".

Горько усмехнувшись, князь поглядел на свои руки, делая вид, что любуется игрой пламени свечей в камнях дорогих перстней. Но и тянуть долго нельзя, надо отвечать. Однако что ответить, если в Москве нужного для тайного дела человека отыскать нелегко. Ближние к государю бояре к этому неспособны: больше о своих вотчинах пекутся, чем о благе Державы. Детки их и того лучше — дуралеи — "аз" от "буки" не отличают, знай гоняют голубей на крышах теремов да дворовых девок портят. Иные из бояр в черной измене замешаны: самозванцу служили, полякам помогали.

— Людей много надо, — не поднимая головы, сказал Черкасский. — А здесь, в Москве, найдем ли?

— О монастыре не тужи. — Авраамий светло улыбнулся, поняв, что глава приказа Большой казны встал на их сторону. — Настоятеля я уже подыскал.

— Это кого же? — живо заинтересовался Пожарский.

— Отца Зосиму. Муж ученый, до пострига в монашество воином был знатным. И главное, о родной земле душой радеет. Найдем и людишек, языки и обычаи иноплеменные разумеющих. Патриаршее благословение на постройку обители будет!

— Ну а я о московских делах подумал, — сказан Пожарский. — Нашел молодца, пригодного во всех отношениях: воин добрый и в грамоте силен. По-татарски, польски, гречески и латыни мыслит быстро, за словом в карман не лезет, но где нужно, смолчит. Чужие края повидал. Повадки вражеские — что тайные, что явные — ему хорошо известны.

Иван Борисович уперся кулакам" в лавку и недоверчиво хмыкнул. Поди ж ты, уж больно складно все получается, прямо как по писаному. Не успел палец протянуть, а уж всю руку заграбастали. И настоятель для монастыря есть, и патриаршее благословение, почитай, получено. И даже в Москве подходящего человека разыскали!

— Стало быть, на готовое позвали? — криво усмехнулся Черкасский, не сумев скрыть досаду.

Авраамий встал, неслышными шагами прошелся по палате, придерживая рукой большой наперсный крест. Остановился напротив Ивана Борисовича и сказал:

— Не держи обиды на сердце. О деле радеем.

— Верно, — помолчав, признал Черкасский. — Думаю, человека князя Пожарского надо определить на службу по Посольскому приказу. Тогда о всех договорах и делах иноземных знать будет, а его связь с казаками лишних разговоров не вызовет. И тайну хранить легче: чужим умам не дознаться, на что и куда деньги идут. Полагаю, подчиняться он должен мне или Дмитрию Михайловичу, а нам уже все доводить до государя. На крайность, можно открыться главе Посольского приказа… Как бы поглядеть на твоего молодца, князь?

Пожарский встал, подошел к двери, распахнул ее и негромко окликнул кого-то. Черкасский и Авраамий обернулись посмотреть, кто появится на зов воеводы. Вот он и вошел.

Иван Борисович прищурился, ревниво разглядывая питомца Пожарского. Статен, высок ростом, широкоплеч. Короткая, чуть вьющаяся русая бородка и густые усы, под которыми лукаво улыбаются румяные губы. Светлые пытливые глаза смотрят настороженно.

— Никита Авдеевич Бухвостов, — представил его Пожарский. — Московский дворянин.

— Знаешь, зачем зван? — спросил Черкасский.

— Знаю, боярин. — Голос у Никиты был густой, низкий, под стать могучему телосложению.

— Не боязно? — продолжал допытываться князь.

— Нет, боярин. Дело Державе нужное. Какая же боязнь?

— Молодец, — скупо похвалил Иван Борисович. — Людей надежных найдешь?

— Найдем! Среди стрельцов, детей боярских да городовых дворян поищем. Казаков поспрошаем, торговых гостей. — Смел, однако. Казаков не боишься?

— Чего их бояться? — улыбнулся Никита — Небось, не тати.

— Смотри! — Черкасский налил полный кубок и подал его Бухвостову. — Тебе с ними дело иметь, донцы — по Посольскому приказу. Пей чару! Сегодня много говорить не станем, найдется время не раз обо всем перетолковать. Теперь, думаю, Дмитрий Михайлович, будет с чем пойти завтра к государю.

В свой возок Иван Борисович усаживался ночью. Горели высоко в небесах неяркие звезды. Сырой, холодный ветер в клочья рвал пламя факелов в руках монастырских служек, норовя забраться под шубу и остудить тело. Лучше бы остудил горевшую от дум голову, помог собрать разбегающиеся мысли, привести их в порядок.

Верховые холопы горячили застоявшихся коней, бряцала сбруя, холодно взблескивало оружие. Отдохнувшие сытые лошади резко приняли с места. Взвизгнули по смерзшемуся насту полозья. За слюдяным окошком возка смутно мелькнули распахнутые створки ворот и монах в долгополом тулупе, низко кланявшийся уезжавшему боярину…

Вскоре остался позади высокий берег Москвы-реки. Проезжая через Гончарную слободу, Иван Борисович захотел посмотреть: успели мужики сладить сруб или нет? Но валил густой мокрый снег, мешавший разглядеть что-либо: так и крутит, так и метет, крупными хлопьями оседая на крышах, увеличивая сугробы на речном льду, стирая призрачную грань между темным небом и ставшей светлой от выпавшего снега землей. "Снег — это хорошо, — зябко кутаясь в шубу и предвкушая, как он вернется к себе, в тепло протопленные горницы, думал Черкасский. — Снег к урожаю! Дал бы то Господь…"

В одну из темных августовских ночей 1629 года к турецкому берегу тихо подплыли казачьи струги. Неслышными тенями проскользнули они мимо сторожевых башен Азова и вышли в море. Несколько дней пути и вот потрепанные непогодой суденышки ткнулись носами в прибрежную гальку. Ни говора, ни шума, ни звяканья оружия. Словно призраки спрыгнули на берег и растворились в темноте, подбираясь к стенам города.

Глухо стукнула тетива. Тяжелая стрела, выпущенная из длинного, туго натянутого лука, басовито прогудев, вошла в горло турка, стоявшего на верхней площадке надвратной башни. Не вскрикнув, он кулем осел на деревянный помост.

— Медед! Помогите! — испуганно заорал его напарник и тут же свалился, срубленный острой казачьей саблей.

На стены и башни уже лезли бородатые, пестро одетые люди с обнаженными клинками и пистолетами в руках.

— Мать твою!.. Гей, станишники!

— На распыл басурманов! Руби их!

— Во имя Отца… и Сына… и Святого Духа! — приговаривал огромный, до глаз заросший сивой бородищей поп в драной рясе, круша тяжелым шестопером налево и направо, разбивая турецкие головы, проламывая щиты и досадливо отмахиваясь от направленных ему в грудь пик.

— Ворота! — повелительно крикнул атаман.

Несколько донцов, рискуя сломать шеи, спрыгнули с 6ашни и, быстро изрубив стражу, распахнули створки окованных железом городских ворот. Толпа казаков с гиканьем и разбойным посвистом, вызывавшим у турок панический страх, ринулась на узкие грязные улочки, скудно освещенные выглянувшей из-за туч ущербной луной. Их товарищи забрались на стены, неся смерть пытавшимся сопротивляться силяхтярам — воинам наемного турецкого корпуса. Замелькали огни факелов, дымно занялось зарево первого пожара. Где-то высоким голосом вопил недобитый турок, призывая на помощь Аллаха, которому в эту страшную ночь было явно не до него.

На перекрестке, рядом со старой мечетью, вплотную сдвинув щиты и угрожающе выставив длинные пики, казаков встретила городская стража. Построившись в несколько рядов, турки живой стеной перегородили улочку, надеясь сдержать напор воинственных пришельцев. Повинуясь команде начальников, стража сначала медленно двинулась вперед, с каждым шагом ускоряя движение, чтобы крепче ударить по врагу, нанизать проклятых гяуров на острия пик, разорвать сталью их плоть, выбросить за городскую стену, а там довершить дело ятаганами.

— Алла! Алла! — подбадривая себя, кричали турки. — Смерть урус-шайтанам!

Но разве есть в мире сила, способная остановить казака, идущего на святое дело освобождения братьев из неволи? Нет такой силы!

— Пушку! — приказал атаман.

Казаки расступились, давая дорогу пушкарям, тянувшим фальконет. Турки теснее сомкнулись и побежали быстрее, стремительно сокращая расстояние. До них осталось полтора десятка шагов…

Бухнула выкаченная на прямую наводку пушка, сразу пробив брешь в рядах стражи. Полетели наземь разбитые щиты. Дико завыли раненые, перекрывая треск разгоравшихся пожаров и лай обезумевших собак.

Молниями сверкнули казачьи сабли. Залпом ударили ружья и пистолеты. Замертво пали первые турецкие смельчаки, не, знавшие, что каждый казак в бою стоит десятка, поскольку донец родится и умирает с острой саблей в руках. Отрубая наконечники пик, ловко разя противников через щиты, казаки врезались в турецкий строй, заставили его распасться и отступить.

— Бей, руби, в полон не бери! — гремел над улочкой бас походного атамана — Будет помнить басурманское племя казачий клинок!

В душной темноте, разорванной всполохами пламени, били, рубили, кололи, душили друг друга люди разных вер. Падали и умирали на истоптанной, скользкой от крови земле, расплачиваясь своими жизнями за свободу других! Через несколько минут жаркая схватка закончилась. Только жутко распластанные саблями тела остались на улочке у старой мечети. Всех турок порубили.

Багровое зарево поднималось над городом. В его неверном свете, под низко висящими крупными южными звездами, словно качались в дыму тонкие белые минареты. Дерзким, внезапным ударом казаки овладели городом и ринулись к невольничьему рынку, где в длинных приземистых строениях томился взятый на Руси полон.

— Православные есть? — громко кричали донцы, пробегая по темным улицам. И если слышали в ответ: "Есть, родимые, есть!" — вышибали двери, врывались в дома, сбивали с полоняников кандалы и деревянные колодки. Не слушая слов благодарности, торопили людей, ошалевших от счастья, внезапно обретенной, а казалось, навсегда уже потерянной, свободы.

— К морю беги, к челнам! Живей поворачивайся, пока турок не опомнился!

На невольничьем рынке, перебив оставшуюся стражу, тяжелым бревном вышибали двери темниц, выпускали пленных и под охраной отправляли на берег, к стругам.

— Поторапливайся! — командовал атаман, поспевавший появиться везде, где только случалась в нем нужда, будь то жестокая сеча с турками или никак не желавшие поддаваться двери тюрьмы. — Потом добычу разглядывать станем. Выводи православных из города.

На площадь невольничьего рынка Савелий Мокрый не попал — замешкался, когда бился с городской стражей, отмахиваясь клинком от наседавших на него турок. Пока их порубал, пока кинулся догонять своих, пока понял, что свернул в темноте не на ту улочку — заплутал в басурманском городе. Темень кругом, где-то истошно кричали, трещало в огне дерево, дым щипал глаза. Неподалеку стреляли. Куда бежать? Наверное, надо на шум драки подаваться? Опять кругом неудача, даже здесь, если от своих умудрился отстать.

Удачливым Мокрый себя не считал — что всем Бог дал, то и ему. Не раз ходил он под Азов и другие турецкие городки, рубился в степи с татарами, чтобы полон освободить да добыть себе зипун. Но когда наступало время дуванить хабар — делить взятую в набеге добычу, — доставалось Савелию всякое совершенно ненужное барахло — шелк, бархат или бабья накидка, вышитая жемчугами. Зачем это бобылю, перекати-полю? И спускал он добро без всякой жалости, чтобы вскоре вновь прибиться к ватаге и уйти в лихой набег: там веселее, там огонь пожаров и жестокая сеча, там дышишь полной грудью, и жизнь кажется мимолетной, как тонкий посвист каленой стрелы.

Правда, хранил Савелий одну заветную вещицу, не считая, конечно, коня и сабли, — без них какой же он казак? Много раз просили продать или обменять мотавшуюся в ухе у Мокрого золотую серьгу со вставкой из кусочка исфаганской бирюзы, но он не соглашался: берег как память о набеге на персидский караван. Хотя, бывало, жгла ему та серьга душу непреходящей болью.

Случилось это несколько лет назад. Пристал Мокрый к крепкой ватаге отчаянных удальцов. Ватага сбилась невелика, чтобы доля добычи на каждого оказалась больше. Зато любой казак — сорвиголова. Ушли верхами в поле, выследили караван и налетели с гиком и посвистом, на скаку без промаха стреляя из ружей. Савелий направил скакуна в середину каравана: там обычно товары получше и народец побогаче. Но неожиданно нарвался на выстрел: так и ожгло пулей щеку! Чуть правее взял бы басурман — и больше никогда казаку не ходить в набег.

Молодой чернобородый перс откинул бесполезный пистолет и быстро выдернул из ножен кривой клинок, хищно блеснувший на жарком степном солнце. Да не так прост был и казак. Зазвенела сталь, высекая синеватые искры, и лег перс на выжженную зноем землю, задрав навстречу небу окровавленную бороду.

Вскрикнул тут кто-то, жалобна и тонко, словно раненая птаха. Оглянулся Мокрый и похолодел. Молодая басурманская девка, сидевшая на повозке, запустила себе под левую грудь длинный узкий кинжал. Кинулся он к ней, хотел спасти: ведь не по-божески это, если человек, да еще баба, пусть даже басурманской веры, жизни себя лишает. Пусть и не крещеная, но не простит Господь такой грех! Но не успел, упала она под копыта его коня рядом с тем персом — как знать, мужем, братом, женихом?

Спешился Савелий и снял с нее на память золотую серьгу с камушком бирюзы. Больше ничего не захотел он взять из добычи, оговорив себе право оставить только эту серьгу. И дал казак после этого случая клятву Пресвятой Богородице, что за нечаянно погубленную им жизнь не жалея себя, вызволит из неволи столько душ христианских, сколько сможет. И будет соблюдать клятву, пока не сложит буйную голову.

Мокрый свернул в очередной проулок и неожиданно наткнулся на трех турок. Щедро раздавая тумаки, они выгоняли из дома женщин, до глаз закутанных в широкие шали. Женщины визжали цеплялись за узлы, а мужчины сердились и бряцали оружием.

— Я аюха! Сюда! — не разглядев в темноте, кто перед ним, окликнул казака один из басурман. Но тут же понял, что ошибся, и метнул в Мокрого короткое копье.

Савелий ловко увернулся, и наконечник копья чиркнул по обожженной солнцем стене. Поудобнее перехватив саблю, он пожалел, что засунутые за пояс пистолеты уже разряжены, и смело двинулся на противников.

— У-у, шайтан! Язык сана! Горе тебе! — закричал турок, замахиваясь клинком, но рухнул с разрубленной головой. Попусту грозить казаку не стоило. Савелий словам предпочитал дело и чувствовал саблю как продолжение собственной руки.

Два других турка, видя скорую гибель товарища, быстро отскочили и принялись кружить, пугая Мокрого ложными выпадами и при этом опасаясь повернуться хоть на миг к нему спиной. Решив не затягивать схватку, Савелий неожиданно прыгнул вперед и наотмашь полоснул одного из турок саблей, но тот смело отбил удар. Казак волчком крутанулся на месте и успел воткнуть клинок в грудь второго османа, хотевшего срубить его сзади. Женщины побросали узлы и с воплями разбежались.

Оставшийся в живых турок начал пятиться, но вдруг ринулся на Савелия: в одной руке он сжимал кривую саблю, в другой — длинный ятаган. Это Мокрому не понравилось, басурман, видать, обезумел от ярости и решил любой ценой утянуть за собой казака в ад. Ну, поглядим, кто ловчее?

Бешено вращая перед собой клинком, чтобы не дать противнику возможности сделать выпад, Савелий стал потихоньку отступать, поддразнивая турка. Улучив момент, казак метнулся в сторону и, оказавшись сбоку от ринувшегося вперед османа, концом сабли рассек его голую шею. Сделав два-три неверных шага на подгибающихся ногах, тот залился темной кровью и упал вниз лицом.

Услышав сзади шорох, Мокрый быстро обернулся: какие еще бесы притаились здесь? На пороге дома, скудно освещенного отблесками пожара, стоял мальчонка в длинной рубахе обритая головенка с торчащими ушами, тонкая шейка, худенький, что твоя тростинка.

— А-а, — облегченно вздохнул казак — Нок бурда апын! Нет тут твоей матери. Туда, туда беги! — Он махнут рукой в темноту.

Мальчишка расширившимися глазами поглядел на порубанных турок и, выставив, как слепой, перед собой руки, шагнул к Мокрому

— Я верил, ждал, Бога молил! Не оставляй меня! — крикнул он, упав на колени.

— Святые угодники! — пробормотал ошарашенный Савелий — Никак русский?

— Русский, русский, — заплакал мальчик — Не оставляй!

— Ну-ну, — Мокрый неумело погладил его по голове, — не бойся! Звать как? Имя свое помнишь ли?

— Тимоша, — хлюпнул носом малец.

— Давай, Тимоха, ноги в руки брать — Савелий кинул саблю в ножны — Басурманы вот-вот подмогу приведут. Кончай реветь, бежим к морю.

— Не могу, — мальчик сел на землю.

В темноте что-то тонко звякнуло. Казак опустил глаза и вздрогнул — от ноги мальца тянулась цепочка, убегая за порог дома. У щиколотки тонкую ногу до кровавой язвы растер браслет кандалов.

— Матерь Божья! Что с дитями нашими делают! — И Мокрый сплеча рубанул по цепочке саблей. Но сталь со звоном отскочила от кованых звеньев.

— Там, в доме, надо, — сморщился от боли Тимоша.

Подхватив саблю убитого турка, Савелий кинулся в дом. Разбрасывая ногами валявшиеся на земляном полу вещи, отыскал столб и начал с остервенением рубить его. Наконец, вбитая в толстое бревно, кованая скоба поддалась и выскочила. С улицы, сквозь треск пожаров и шум пальбы, донеслось несколько пушечных выстрелов. Раздались крики турок:

— Алла! Алла!

— Скорее, — сунув цепь в руки мальчика, поторопил Мокрый. — Держи, чтобы по ногам не била. Айда за мной!

— Погоди, — попросил Тимошка.

— Чего ещё? — недовольно обернулся казак, с тревогой прислушиваясь к звукам боя. — Надо поторапливаться, не то могут и аркан на шею набросить.

— Помоги, — мальчик поднял большой узел.

В конце улицы грохнул выстрел, завизжали турки. Мелькнули огни факелов. Мокрый подхватил сильной рукой Тимошку, взвалил на плечо узел и со всех ног кинулся в спасительную темноту.

На следующий год, в мае, на праздник Фалалея-огуречника, когда мужики да бабы сажают рассаду в прогретую ласковым весенним солнцем землю, к монастырской обители у Муравского шляха прискакал небольшой конный отряд. Жилистый казак с золотой серьгой в правом ухе требовательно постучал в ворота:

— Эй, чернецы! Отворяй!

На стук открылось маленькое оконце, и глухой бас спросил:

— Кого Господь послал?

— К настоятелю отцу Зосиме от атамана Войска Донского. Отворяй!

— Скор больно, обождешь, — ворчливо ответил обладатель глухого баса. — Сейчас пошлю про вас сказать. Сам-то кто будешь?

— Савелий Мокрый с поручением от атамана, — гордо подбоченился казак.

— Жди. — Оконце захлопнулось.

Савелий махнул рукой, приказывая спешиться. Казаки слезли с седел, завели лошадей в тень монастырской стены, окруженной глубоким рвом: в тенечке не так доставало комарье.

Снова стукнула задвижка оконца, и внимательные глаза осмотрели приезжих. Вскоре тяжелые створки ворот со скрипом поползли в сторону, оставив узкий проход. Ведя коней в поводу, казаки по одному вошли в монастырь, и ворота за ними немедленно захлопнулись.

У крыльца церквушки их поджидал игумен, отец Зосима. Невысокий, худенький, в простой рясе и порыжелой скуфейке. Передав лошадей коноводу, казаки сняли шапки и поклонились: сначала церкви, потом настоятелю, поглядывая при этом на стоявших за его спиной дюжих монахов, больше похожих на разбойников, для потехи надевших рясы.

— По здорову ли дошли? Спокойно ли в поле, детушки? — Игумен благословил гостей.

— Слава Богу! — нестройным хором ответили казаки.

Савелий важно сообщил:

— Велено нам атаманом передать тебе, отче, грамотку. — Он подал игумену завернутый в чистую тряпицу небольшой свиток пергамента. — А еще привезли мы тебе отрока.

Казаки расступились и подтолкнули вперед парнишку — худенького, светловолосого, синеглазого. Зосима молча оглядел его и повернулся к Мокрому, ожидая дальнейших объяснений.

— Взят был в полон татарами и продан туркам, — сказал Савелий. — Выручил я его из неволи при набеге.

— Богоугодное дело, — перекрестился игумен.

— Несколько лет прожил малец у басурман, язык их и обычаи знает. Хотел я его заместо сына оставить, но велел атаман к тебе отвезти, чтобы опять сиротой не остался.

— Как звать тебя? — Зосима положил руку на голову мальчика.

— Тимоша… Тимофей Головин.

— Вот и славно, — ласково улыбнулся Зосима. — Казак?

Мальчик насупился и кивнул. Старец быстро ощупал шею, плечи и грудь Тимоши легкими, но точными движениями опытного лекаря, отыскивая скрытую болезнь или неправильность сложения. Убедившись, что все в порядке, он удовлетворенно улыбнулся и спросил:

— Скажи-ка, как вежливый турок приветствует другого?

— Аллаха эманет олсун! Да хранит вас Аллах! — на восточный манер поклонился мальчик.

— Аллах иншини рает гетерсин! Да поможет и тебе Аллах в деле твоем, — ответил игумен, спрятав в бороде довольную улыбку. — И по-татарски знаешь?

— Да, отче. Год прожил я у татар, пока не продали меня туркам.

— Не принимал ли ты веры басурманской? — продолжал допытываться Зосима.

— Нет, отче.

— Родители твои живы? — погладил мальчика по голове игумен.

— Отца татары срубали, а где мать — не знаю. Полонили нас вместе, а продали порознь.

— Спаси ее Господь, — перекрестился старец. — Русской грамоте обучен?

— Нет, отче.

— И то ладно, — вздохнул Зосима и обернулся к Савелию: — Оставлю отрока при монастыре. Так и передай атаману.

— Тогда прими и пожитки. — Мокрый взял у стоявшего рядом казака большой узел и развернул его.

Изумленному взору игумена предстал и турецкий шлем с тонкой золотой чеканкой, несколько толстых книг в кожаных переплетах, сабля в богато украшенных серебром бархатных ножнах. Зосима быстро нагнулся, взял одну из книг, раскрыл.

— Арабская. Откуда?

— Это добро взято самим мальцом при набеге. Он, по обычаю, его в общий кошт отдал, но круг приговорил добычу ему оставить, — объяснил Савелий.

— Похвальная добыча, — ласково поглаживая переплет книги, одобрил игумен. — Предстоит отроку, судя по добыче его, отменно владеть и саблей и словом. Быть тебе, Тимофей Головин, послушником в нашей обители. Отдохнете с дороги, казаки?

— Благодарим, отче. Но нам велено возвращаться, не мешкая.

Казаки поочередно обняли Тимошку и стали подходить под благословение игумена. Последним приблизился к нему Савелий. Наклонившись, чтобы поцеловать руку старца, он негромко сказал:

— Отче! Не вырастет ли малец книжником? Казак он отроду, степь его звать станет.

— Езжай с Богом! — тихо ответил Зосима. — Казак из него выйдет добрый.

Стоя рядом с игуменом, Тимоша полными слез глазами проводил выезжавших с монастырского двора казаков. Вот за воротами скрылся и его спаситель, Савелий Мокрый. Прощальный взмах руки, качнулась в ухе золотая серьга, сверкнув под лучами солнца исфаганской бирюзой, словно вобравшей в себя кусочек яркого голубого неба…

— Не тужи, приведет Господь, встретитесь. — Игумен обнял мальчика за плечи и увлек за собой. — У нас некогда скучать. Грамоте учиться будешь, говорить с тобой по-турецки и по-татарски начну, станем книги арабские читать.

— Зачем? — вытерев подолом рубахи мокрое лицо, удивился Тимоша.

— А ты умеешь править жеребцом в сече только ногами? Умеешь рубить лозу, вязкую глину и тонкую струю воды? Можешь ли биться на саблях двумя руками сразу?

— Нет, отче, — прошептал мальчик.

— Как же с ордой воевать, не умея держать в руках оружие? Нельзя. А если придется письмена турецкие или татарские разбирать или надо будет своим весть подать? То-то! С врагом на его языке говорить способнее. Как татарина в поле ловить, не зная, какому богу и когда он молится, как вооружается и как в поход собирается, какие над ним начальные люди есть?

— Дадут мне коня? — шмыгнул носом Тимоша.

— Коня? Дадут и коня, и саблей владеть научишься. А еще мы научим тебя травы разные собирать и лечить болезни и раны, голоса птиц различать и подражать им, в степи или в лесу прятаться, чтобы враг, рядом прошел, но не заметил. Под водой плавать научим, на кулачках биться, обороняться против пешего и конного. Потом эта премудрость дается. Сдюжишь?

— Сдюжу, отче! — упрямо наклонил лобастую голову мальчик.

— Если ослабнет дух твой, подумай о тех, кого поганые в полон ведут и продают на рынках, как скот… А вот и наставник твой, чернец Родион.

Игумен подвел мальчика к стоявшим у ворот монахам и показал на чернявого широкоплечего инока. Темные глаза Родиона цепко оглядели Тимошу, и огромная ладонь легла парнишке на плечо.

— Вставать будешь с рассветом, — перекрестив нового послушника, сказал Зосима. — Где спать и работать, Родион укажет. Холопов обитель не имеет: придется и косить, и огороды копать, и коней обиходить. Устав наш строг, непослушания не терпим. Наставника почитай, чего он велит, исполняй без сомнений. Худого здесь тебя никто делать не заставит. И помни: Господь не зря дал человеку два глаза, два уха и только один язык. Иди с Богом!

Подобрав полы широкой рясы, Родион легко зашагал по двору. Следом, стараясь не отстать, засеменил Тимоша. Проводив их взглядом, игумен обернулся к ожидавшим его распоряжений монахам:

— Фёдор!

Высокий монах сделал шаг вперед и поклонился.

— Возьмешь трёх старших отроков, — приказал Зосима, — заводных лошадей, хлеб и оружие. В ночь поскачете на Москву. За грамоткой придешь ко мне в келью. Тебе, Сильвестр, сегодня ночной стражей ведать.

Рыжеватый инок с перебитым носом и завязанной тряпицей рукой тихо ответил:

— Надобно, отче, малую станицу в поле выслать — табун беречь. Неспокойно в степи.

Игумен согласно кивнул: по весне просыхает степь и, как волки, сбиваясь в стаи, идут татары в набег. Что ж, вышлем станицу. Хоть не велик с виду монастырь, народу в нем как в муравейнике. И каждый чернец — опытный воин.

Отдав приказания, Зосима отправился к себе в келью разобрать вести, присланные атаманом.

"Ладного отрока привезли, — думал он, пересекая монастырский двор, — но сгодится ли Тимоша для дела тайной охраны рубежей? Время покажет".

Игумен остановился и поглядел, как играет в небе степной ястреб. Высоко под легкие облака взлетает он, далеко ему видно все, что творится в бескрайней степи. Вот бы так научить питомцев монастыря, да не дал Господь человеку крыльев.

Ничего, и так их здесь многому научат — на коне скакать, владеть любым оружием, находить дорогу по солнцу и звездам, тачать сапоги, шить конскую сбрую, коней лечить и обиходить, травы разные знать. Тех, кто покажет в нелегком учении толк и прилежание, оставят для большей учебы: читать Коран, знать закон басурманский, составлять тайные грамотки. Научатся питомцы вести хитрые разговоры, где лестью и посулами, а где угрозами выведывать тайны врага, прикидываться купцами, калеками, наводить на тело страшные язвы, напускать бельма на глаза и снимать их в мановение ока, менять обличье так, что и родная мать не признает. Особо одаренным открывают еще и вывезенное в давние времена из далекой страны Чин искусство владения двумя мечами. Далека эта страна, ох как далека, но вывезли оттуда сведущие люди древнюю боевую премудрость и сумели сберечь. И только ли эту тайну хранят крепкие стены монастыря?

Хотя какой монастырь? Крепость на окраинном рубеже, в которой монахи-воины не столько Богу, сколько делу Державы служат. Не зря на стенах стоят укрытые от чужого глаза длинноствольные пушки. Есть в монастыре искусные пушкари и сильный отряд легкой конницы. И живут здесь не столько по уставу монастырскому, сколько по укладу воинского лагеря, укрепившегося вблизи опасного неприятеля.

Да, крепость! И прибавляется в ней народу год от года. Много надо Державе людей, знающих тайное дело. Одни отроки, обученные монахами-воинами, будут ловить татарина в поле, выходить в степь дальней сторожей, быстрее ветра лететь на горячих скакунах, бросать аркан, рубиться саблей, словом и огнем заставлять пленного развязать язык. Другие же…

Другие пойдут в стан врага, станут неотличимы от него. Любое отличие — лютая смерть! А люди Востока изощренны в пытках. Питомцам Зосимы нужно многое знать и уметь, чтобы выжить, дойти, передать тайную грамоту нужному человеку, не погубив его. И вернуться обратно с важными вестями. Трудное и опасное дело: сколько придется качаться в седле, на волнах, лазать по горам, брести по пустыне. И всегда настороже, не выдав себя ни словом, ни жестом, ни взглядом среди недругов. Приходится молиться чужим богам, говорить на чужом языке, постоянно, даже во сне, быть настороже, опасаясь разоблачения. Но есть и третьи! Те, кому предстоит провести среди врагов долгие годы, а может быть, и всю жизнь. Таких пока мало, но им особое внимание и забота: как жить Державе без надежных глаз и ушей, если грозят со всех сторон войной?

Кровавой клятвой на верность тайному делу сбережения Руси вяжет питомцев отец Зосима — клятвой, обязывающей не щадить живота своего ради Державы, ради освобождения православных. Все, прошедшие искус тайных наук, узнают друг друга в опасности по особому знаку и, как единоутробные братья, помогут друг другу в тяжелую минуту…

Еще раз поглядев в небо, настоятель вздохнул и начал медленно подниматься по ступеням высокого крыльца. Неожиданно от стены отделилась тёмная фигура. Игумен спросил:

— Ты, Трифон?

— Я, отче. Прикажешь ли к ночи готовить пытошную?

— Словили, стало быть, в степи басурмана?

— Словили, отче.

Зосима поджал бледные губы и задумался: страшное дело не только самому пытать, но даже глядеть на пытку. Долго потом будет щекотать ноздри запах горелого человеческого мяса. Не ожесточатся ли сердца отроков?

Но если татарин не захочет говорить по-хорошему, как тогда? Самое верное средство развязать степняку язык, когда дыба и жаровня с углями наготове. Нет, пожалуй, надо питомцам пройти и через это испытание: знать будут, что их еще худшее ждет — пуще научатся беречься.

— Готовь. Сам со старшими отроками стану чинить расспрос. Вели Сильвестру ещё стражу усилить. В степи земля подсохла, а коли в двух днях пути от нас татарина в поле ловят, всяко может быть… — вздохнул Зосима.

Глава 1

Хорошо в Москве ранним весенним утром 1640 года — теплынь, город словно умыт ночным дождичком. Над рекой курится легкий парок, играет рыба в омутах: плеснет по воде широким хвостом и снова уйдет в глубину, оставив на поверхности расходящиеся круги. Недолго гулять ей, жировать — проснутся рыбаки, выйдут на берег, разберут сети и отправятся на челнах ловить рыбку: окуней, судака, стерлядь с осетром. Но особенно вкусна налимья, "мневая" уха — просто царская пища. Поэтому рыбачья слобода и зовется Мневники.

Да только не сразу попадет ушица на государев стол: сначала ее попробует ключник под присмотром бдительного дворецкого, потом дворецкий на глазах стольника, а тот опробует на глазах кравчего. А уж кравчий понесет на стол государю и, перед его светлыми очами, пригубит.

Потихоньку просыпается простой люд в посадах. Чу, скрипнула калитка. Статная молодица, покачивая пышными бедрами, поплыла по тропке к реке, неся на плече коромысло. Нагнулась, рукой воду тронула, попробовала — сладкая, холодная… И засмеялась счастливо от яркого солнечного утра, весны, молодости своей. Зачерпнула в легкие липовые ведерки водицы и — обратно, в избу, растапливать печь, ставить хлеба, кормить мужа-работника.

Бом-м-м, бом-м-м, бом-м-м…Басовито поплыл над проснувшейся рекой звук колокола Ивана Великого. И тут же, дождавшись своего часа, не сдерживая радостного нетерпения, малиново отозвались ему колокола Покрова, что на Рву, прозванного в народе храмом Василия Блаженного. Напевным баритоном вывели свои мелодии кремлевские соборы, словно соблюдая приличествующую им державную строгость. Откликнулись у Иверской, и пошел гулять колокольный перезвон по Китай-городу, а потом и в слободских церквах. Заутреня!

Просыпается город, названный третьим Римом, а четвертому, говорят, уже не бывать!

Сменяются караулы усталых стрельцов; перекрестившись, вздувают горны искусные московские кузнецы; садятся к гончарным кругам горшечники; надевают кожаные фартуки оружейники; готовясь открыть лавки и лабазы, звенят ключами богатые купцы изаморские торговые гости.

Славен город Москва! Белой кипенью цветут по весне сады, пряча в душистой тени высокие, дивно изукрашенные боярские терема и каменные палаты. Высоко поднялись золотые купола церквей, опоясанные хитрым узорчатым каменным кружевом. А посреди города — Кремль! Стройные башни, зубчатые стены темно-красного кирпича, а между зубцами торчат пушечные жерла, готовые рявкнуть из медного горла на врага.

В кремлевских теремах тоже, наверное, проснулись. Пробудились ото сна государь и государыня его. Боярыни, взятые "наверх" для услужения в царских покоях, помогут ей встать и одеться, расскажут, как спали детки.

Просыпаются и тюрьмы московские. На большом тюремном дворе восемь изб: опальная, барышкина, заводная, холопья, сибирка, разбойная, татарка и женская. Каждая изба стоит за своим тыном, и в каждой свои порядки. Есть и другие тюрьмы: при монастырях и в крепостных башнях, при Разбойном, Земском и Стрелецком приказах.

Просыпаются в боярских теремах и домах городовых дворян, поднимаются дьяки и подьячие, воинские люди и огородники, конюхи и нищая братия, пекари и медовары, кабатчики и ярыги — голь перекатная. Кого только нету на большой Москве…

Никита Авдеевич Бухвостов пробудился в дурном расположении духа: которую ночь подряд его мучил один и тот же навязчивый кошмар. Виделся зеленый луг и сам он, Никита, сидящий на белой кобыле. А прямо у нее перед мордой бесами скакали и корчили мерзкие рожи скоморохив шутовских колпаках с бубенцами.

И надо же, упрямо повторяется одно и то же, словно порчу напустили. Хочет он во сне ухватить скоморохов, а они не даются, проходят, будто туман, между пальцами и вновь начинают свои бесовские пляски, издевательски звеня бубенцами. К чему бы это? Лошадь, кажется, ко лжи? Помнится, кобыла была хорошая, гладкая, белая, как молоко. Стало быть, ложь окажется складной? Но кто солжет и в чем?

Горько усмехнувшись, Бухвостов перевернулся на бок: чего гадать, и так кругом ложь да обман! С тех пор как был он поставлен во главе тайного дела охраны державных рубежей, сколько и сколькие ему лгали? И скольким он солгал не моргнув глазом? Да только ли солгал? Молодым был два десятка лет назад, когда согласился взвалить это тяжкое бремя на свои плечи, не знал, каково оно дается — обманом, клятвопреступлениями, хитрыми заговорами, ядом, тайными гонцами, смрадом пыточных, бессонными ночами. Теперь ни за какие коврижки не согласился бы, да уж поздно назад оглобли поворачивать. Кому отдать и доверить то, что выпестовал, построил, укрепил? В чьи руки передать тайные связи, тянущиеся, как нити, на Юг и Запад, Север и Восток?

Никита Авдеевич поднялся с постели, небрежно перекрестился на тускло горевшую под образами лампаду и подошел к оконцу спальни. Посмотрел на раскинувшийся около его палат густой сад, в этот ранний час покрытый пеленой легкой предутренней дымки. За деревьями угадывался крепкий тын, а за ним — приземистые строения: там у него своя тюрьма, своя пыточная, свой палач, верные люди, готовые отвезти тайную грамоту хоть за тридевять земель и вернуться с ответом.

Ладно, страшен сон, да милостив Бог, решил Бухвостов. Но мысли о привидевшихся ему скоморохах и белой кобыле оказалось прогнать не так-то просто: сон мучил, душа томилась предчувствием грядущей беды.

Да и как ее не ждать, если уже три года — с тех пор, как казаки взяли у турок Азов, — нет покоя душе. Поклонились донцы Азовом государю, как некогда поклонился грозному царю Сибирью атаман Ермак. Но только протяни руку за Азовом, как зашевелится за морем страшный зверь. Турция. И тогда неминуема война!

Пока удается отговариваться тем, что казаки, мол, сами по себе: Войско Донское самостоятельно решает, с кем ему воевать, а с кем жить в мире, и, не спросясь Москвы, захватило крепость. Но долго ли будешь рассказывать туркам сказку про мочало? Крымская орда вот она, рядом, за Диким полем. А хан крымский полностью под рукой султана турецкого. Поднимутся татары — и запылают русские города, поведут людей в полон, чтобы продать на невольничьих рынках, сделав навек рабами. И османы в стороне не останутся: может начаться нашествие похуже Батыева!

На Западе поляки сабли точат: недавняя война с ними окончилась для России неудачно. Правда, себя отстояли, но и потеряли многое. Мир сейчас, как воздух нужен, чтобы Державе в силу войти.

Никита Авдеевич накинул кафтан и вышел в горницу. Там уже вертелся горбатый шут Антипа, для потехи наряженный в иноземное платье, с большой деревянной саблей на боку.

— Здравствуй, хозяин. — Шут скорчил плутовскую рожу, невольно напомнив Бухвостову о кошмарном сне. — Как почивалось?

— На стол собрали? — вместо ответа мрачно поинтересовался Никита Авдеевич. — Романовна моя спит еще? А Любаша?

— И хозяйка твоя, и племянница на теплых перинах нежатся, — сообщил шут. И, понизив голос, добавил: — Вчерашний день опять о женихах гадали, припозднились. Прикажешь разбудить? Я мигом.

— Не надо, — отмахнулся Никита. — Пусть умыться подадут, да вели возок заложить. На торг поеду.

— На торг? — Горбун округлил глаза и радостно хлопнул в ладоши. — Возьми меня с собой.

— Возьму, — вяло согласился Бухвостов, не желая затевать спор с прилипчивым, как смола, Антипой. Парень проверенный и не глупый, иначе не держали бы его в доме. Помехой не будет.

Умывшись, Никита Авдеевич сел завтракать и подумал, к чему бы это гадали на женихов: торопятся, что ли, девку замуж отдать? Год назад, после смерти жениной сестры, они взяли в дом сироту Любашу: кто же ей будет опорой и защитой, если не ближняя родня. Девица пригожая, на выданье. Глядишь, отыщется для нее добрый человек, а уж дядюшка на приданое не поскупится. Да и сама сирота деревеньку имеет. Опять же веселее стало в доме, все кажется, что они с Романовной моложе годами — сыновья-то разъехались на государеву службу — скучно.

Откушав, Бухвостов позвал дюжего холопа и спустился во двор к возку. Антипа уже нетерпеливо пританцовывал около лошадей. Разрешив ему сесть рядом с кучером, Никита Авдеевич забрался в возок и велел трогать. Распахнулись мощные, похожие на крепостные ворота усадьбы, окруженной крепким и высоким забором. Возок выкатил на улицу.

Торг раскинулся неподалеку от стен Кремля. Бухвостов поглядел на пестрое скопление людей, сновавших между рядами лавок и лотков. В глазах рябило от множества товаров, а по ушам резануло шумом — купцы громко расхваливали товар, покупатели отчаянно торговались, стараясь сбить цену. Где-то тревожно ржали лошади, а из ближнего кабака доносилось пьяное нестройное пение мужских голосов.

"Наверное, стрельцы гуляют", — подумал Никита Авдеевич и приказал кучеру остановиться.

— Дальше пешком пойду, — вылезая из возка, ворчливо сказал он и прикрикнул на шута и холопа: — Не отставайте! Чтобы под рукой были!

Важно расправив бороду, Никита Авдеевич пошел между рядов, прислушиваясь и приглядываясь, щупая товар и прицениваясь: смекалистый человек может узнать на торжище много полезного. Вот, к примеру, почему иноземные товары начали дорожать день ото дня? Значит, привезти товар война мешает, либо возмущение какое в той стране, или правитель запретил вывозить. А почему запретил: сам готовится воевать или большую выгоду хочет получить? А то вдруг купцы из какой-то страны разом засобирались домой, начинают товары скорее сбывать с рук или перепоручать верным людям. Что там у них приключилось? Купец, он мошне молится, вести быстро получает. И Никите Авдеевичу о всех иноземных происшествиях надо знать точно, из первых рук. Нет, на торжище только пешком ходить, все примечая и в оба уха слушая.

В рыбном ряду два молодца подняли за жабры осетра: на вытянутых вверх руках держат, а хвост на земле лежит. Хорош!

— Купи, добрый человек.

— Не надо, — отказался Бухвостов и направился дальше, поглядывая на окуньков, нежную стерлядь, тупорылых сомов.

Вот и суконный ряд. Никита Авдеевич зашел в лавку, приценился к серебристой заморской парче. Но ничего не купил, пошел в другую лавку, из нее — в третью. Наконец выбрал кусок бархата, отсчитал деньги. Холоп шустро отнес покупку к возку.

И снова важно шествовал по торжищу дьяк Посольского приказа Никита Бухвостов. В ряду оружейников, и бронников он придирчиво осмотрел звонкие сабли, потом попробовал примерить калантарь — безрукавный, со стальными пластинами доспех. Куда там! На богатырскую его фигуру специально броннику заказывать надо бы. Повертел тонкой работы корду — однолезвийный, слегка искривленный легкий клинок. Но от покупок отказался и распрощался с оружейниками, обещав наведаться еще. Выйдя из лавки, Бухвостов незаметно поманил пальцем Антипу и тихо спросил:

— Поглядел?

— Никто за нами не тащится, хозяин.

— Ладно, — зорко осмотревшись по сторонам, Никита Авдеевич не заметил ничего подозрительного. Решил: — Еще немного походим.

Торг дело такое: не только многое можно узнать, но и многого лишиться. Ладно бы кошелька, который утянут ловкие воришки, а то в толчее нож под лопатку запустят и скроются в толпе. Еще хуже, если выслеживают, куда Бухвостов направился, к кому заходил и сколько там пробыл.

Человека, к которому шел сегодня Никита Авдеевич, он берег как зеницу ока. Даже тени подозрения не должно на него упасть! Не один год потратил дьяк, чтобы найти его и завязать тесную дружбу. Естественно, за помощь в тайных делах приходилось платить золотом, но человек того стоил.

Покружив по рядам, дьяк еще раз внимательно огляделся и направился к лавке перса Аббаса. Холопу приказал остаться у крыльца, а сам, опираясь на плечо горбуна, вошел в душный сумрак увешанной коврами лавки.

— О, какой гость! — выкатился ему навстречу маленький толстый Аббас ар-Рави. — Твое посещение — счастье для меня!

— Ладно, — неласково буркнул Никита Авдеевич. — Показывай товар.

Купец прижал короткопалую руку к сердцу.

— Все самое лучшее для дорогого гостя! — приказал он слугам.

Мгновенно появились китайские шелка, фряжские сукна, английский бархат, хорасанские ковры.

— Здорова ли супруга моего драгоценного гостя? — снизу вверх заглядывая в лицо Бухвостова, почти пропел перс. — Здоровы ли его сыновья и прекрасная племянница?

— Здоровы, — кольнул его глазами Никита.

Что-то больно говорлив и сладок сегодня Аббас. Чует сердце, не к добру. Но спрашивать его здесь ни о чем нельзя, нужно терпеливо ждать. Ох, кто бы только знал, сколько приходится терпеть ради тайного дела!

— Здоровы, — повторил дьяк. — Девку замуж пора отдавать… Эти шелка, пожалуй, возьму. И голубого бархата кусок. А нет ли у тебя, Аббас, такой парчи, чтобы золотом и серебром на ней были вытканы цветы и диковинные птицы? И еще, — Бухвостов понизил голос, — поторговаться за жемчуг хочу…

— О! — Купец поднял вверх крашенные хной ладони, выражая восхищение вкусом и желаниями гостя. — Прошу, прошу…

С поклоном он распахнул дверь во внутренние покои, убранные в восточном стиле.

— Присмотри тут, — приказал Антипе дьяк и, войдя вслед за купцом, плотно притворил за собой дверь.

Теперь можно и о деле поговорить. За дверью горбун караулит, а у крыльца сторожит верный холоп. Аббас тоже чужих в лавке не держит, но все равно беречься от вражьих глаз и ушей надо…

Купец поставил перед гостем низенький столик и предложил присесть на покрытую ковром лавку. Устроившись напротив, Аббас достал широкий темный платок и встряхнул его, готовясь продать жемчуг. Бухвостов усмехнулся в пышные усы: хитер перс, ни в чем промашки не даст. Восточные купцы никогда прямо не говорят о цене жемчуга, а ведут торг на пальцах, покрыв их платком. Каждый сустав каждого пальца означает определенные свойства жемчуга и его цену, которая зависит от округлости, величины, оттенка и породности жемчужин. Если кто и застанет их здесь наедине, чудом сумев проскользнуть мимо верных слуг, то увидит лишь купца и покупателя, ожесточенно отстаивающих свою цену, ощупывая пальцы друг друга и тихо переговариваясь. Да, хитер А6-бас! Но иначе не доверял бы ему дьяк, не ценил бы столь, высоко его скрытность и умение вести тайные дела.

У маленького толстого перса огромная разветвленная сеть верных людей во многих странах. Через него они служат делу сохранения Руси. И благодаря стараниям Бухвостова служат верно уже не первый год. Потому и берег дьяк Аббаса, как зеницу ока.

Впрочем, неплохо было бы действительно купить жемчуг, но не крупный гурмыжский, а мелкий речной, прозываемый скатень. Уж больно он лучистый, ясный, переливчатый, словно вобрал в себя красоту северного сияния. И всегда радует глаз, приносит утешение сердцу.

Дьяк легко коснулся под платком руки Аббаса, ощупью отыскав сустав нужного пальца. Купец кивнул:

— Дам, обязательно дам, — и в ответ нажал на палец Никиты, указывая цену.

Но Бухвостов решил не ждать, пока перс, свято соблюдая восточные обычаи, пройдет одну за другой все стадии торга: иджабу — предложение, кабуля — согласие, акд — договор. Не до того.

— Что привез, какие вести? — тихо спросил дьяк. Даже здесь он не желал рисковать: среди преданных слуг тоже могут оказаться купленные на чужое золото. Если сам Никита покупал слуг интересующих его людей, то почему этого не может Делать кто-то другой? Нет, береженого и Бог бережет!

— Плохие вести, — прошелестел перс и горестно причмокнул пухлыми губами.

— Говори, говори, — поторопил Бухвостов, чувствуя, как под сердцем у него тонко заныло. Неужто сон в руку?

— Пока слово не сказано, оно узник того, кто собирался его освободить, — грустно усмехнулся Аббас. — А когда оно произнесено, его узником становится сказавший. Знаешь, я редко сожалел о том, что молчал, но зато часто раскаивался после того, как открывал рот.

"Ах, персидская лисица. Вечно крутит хвостом и осторожничает, — раздраженно подумал Никита Авдеевич, — даже со мной".

— Не хватает и тысячи друзей, но даже одного врага слишком много, — ответил он купцу восточной пословицей. — А враг твоего врага — друг! Разве мы не друзья, Аббас? Турки — враги и твоему народу, и моему. Они всем грозят войной. То, что вы единоверцы, в Магомета верите, вас с ними не примиряет. Говори!

— Э-э… Кто сможет примирить суннитов и шиитов? — опустил глаза купец. — Обернись и погляди — христиане тоже разделились на католиков и православных, каждый только себя считает истинно верующим, а других — еретиками. Разве не так?

— Оставим это попам и муллам. Что в Царьграде? — сердито засопел дьяк.

— Султана беспокоит захват казаками Азова, — боязливо округлил черные глаза перс и, встревожено оглянувшись на дверь, добавил: — Там говорят, что теперь Москва получила свободный выход к теплым морям, а это значит, все теперь в ее воле.

"Да, радоваться туркам нечему, — мысленно согласился с ним Бухвостов. — Потерять сильную крепость, замком запиравшую устье Дона, а вместе с ней один из самых больших невольничьих рынков для басурман болезненно. Из Азова они нам постоянно грозили, держали в крепости арсенал для Крымской орды, снаряжали ее в набеги, не давали русским выйти в море. Еще бы им теперь не тревожиться, когда наши корабли могут вырваться на простор. Да только где эти корабли? Их еще построить надо".

— Твои люди что говорят, о чем султан Мурад думает?

— О чем может думать султан? — криво усмехнулся перс. — О войне.

Сердце у Никиты Авдеевича сжалось и еще сильнее заныло, отдавая болью в левом плече и под лопаткой. Война! С трудом выговаривая слова враз онемевшими губами, он встревожено спросил:

— На нас пойдет? Когда?..

— Сейчас Мурад занят другой войной, — немного успокоил Аббас. — Ему не дает покоя Багдад! А Константинополь смотрит на Москву и выжидает, возьмет ваш царь Азов под свою руку или нет?

— Понятно, — протянул Бухвостов.

Боль несколько утихла и начала отпускать, но он знал, что она просто притаилась подколодной змеей и будет терпеливо ждать своего часа. Пока все, что сказал купец, не великая новость. А вот как дальше будут развиваться события в турецкой столице?

Перс почти лег жирной грудью на столик и приблизил губы к уху дьяка.

— Недовольны султаном, — жарко зашептал он, еще больше выпучив глаза. — Его мать, старая султанша, недовольна, крутую похлебку варит. Мусульмане недовольны войной с единоверцами, хотят войны с гяурами. Говорят на улицах: хватит проливать свою кровь, пора пустить чужую. Трон Мурада шатается.

Вот это действительно новость! Недаром старая восточная мудрость гласит: даже огромный караван верблюдов зависит от одного идущего впереди осла. Смена султана — потрясение мира!

Старая султанша-мать, валиде, — большая сила. И коль скоро вместе с ней проявляют недовольство сановники, наживающиеся на войне и угнетении славян, надо ждать серьезных событий. И не только ждать, а готовиться к ним загодя.

— Заговор плетут против Руси. Переговоры с Крымом только для отвода глаз, — щекотал ухо Никите Авдеевичу шепот Аббаса. — Орда хитра, но во всем слушается турок. Как те скажут, так и будет. Мечтают взять русских в клещи: татары и турки ударят с юга, а поляки — с запада!

— Откуда знаешь?.. Точно ли? — отшатнулся пораженный Бухвостов.

Снова шевельнулась предательская боль в груди и похолодели руки: хотят всю Русь превратить в Дикое поле, засеять его костьми и полить кровью, сделать пустыней, а людей — в рабство? Ну, злыдни…

— Не сомневайся, — обиженно поджал губы перс, поглаживая ладонями длинную бороду — Мои люди верные, много лет я с ними веду дела, и еще ни разу они не обманули.

"Положим, раньше не обманывали, а теперь могут и вокруг пальца обвести, — подумал дьяк. — Не зря привиделась во сне гладкая да белая кобыла. Вот и выплыла складная ложь. Но нет в ней вины Аббаса: он за что купил, за то и продал. Не используют ли его, чтобы нас заранее взбудоражить? Но тогда получается, что кому-то известно истинное лицо перса? М-да, голову от думок сломаешь".

Скомкав темный платок, Никита Авдеевич вытер им покрывшийся холодной испариной лоб:

— Вести твои тяжкие!

— Прости, что расстроил тебя, — купец встал и, порывшись в сундуке, достал кожаный кошель.

Расстелив на стоянке шаль, он высыпая на неё жемчуг и прицокнул языком, словно сожалея, что придется расставаться с такой красотой. Бухвостов вынул кошелек, но перс замахал руками:

— Что ты, не нужно! Какие деньги, какие счеты между нами? Это подарок от меня твоей жене и племяннице. Бери, бери!

— Спасибо, — поблагодарил дьяк. — Я к тебе еще наведаюсь — на следующей неделе. Жди.

— Всегда рад такому высокородному гостю! — громко сказал Аббас, открывая дверь в лавку. — Всегда рад! Какая честь для моего скромного дома!..

К своему возку Бухвостов возвращался, не глядя по сторонам, не обращая внимания на товары и не слыша гомона широко раскинувшегося шумного торга. Голова пылала от дум, не шло из ума сказанное хитрым персом. Неужели опять на долгие годы затянется дело с выходом к теплым морям? А ведь земля там исконно наша, захваченная турками да татарами в лихое для страны время. Сейчас, казалось бы, вот он, Азов, опять в руке государя, но нет пока сил у Державы крепко сжать десницу. Особенно если начнется новая разорительная война.

Никита Авдеевич нахмурился. В его ли слабых силах не дать войне разгореться, тем более сразу и на юге и на западе? Поляки, конечно, очертя голову в драку не полезут: будут ждать, пока турки себя не проявят. Пошумят паны, похорохорятся, побряцают саблями, показывая воинственность, но… будут ждать! А если с юга ударят, то и они не замедлят.

Усевшись в возок, Никита Авдеевич велел ехать домой. Дорогой решил немедленно проверить то, что поведал ему в задней комнате своей лавки хитрый перс. Пусть надежные и верные люди узнают, так ли обстоят дела в Константинополе и в Польше, как говорит Аббас. Сегодня же поскачет гонец на полдень, на юг, к есаулу Войска Донского Федору Паршину.

У него везде свои люди есть, о них даже и Никите Авдеевичу неизвестно. Вот пусть они и постараются, похлопочут, а он и сам тоже попробует узнать, что за похлебку заварили турки и латиняне, желая заставить Русь расхлебывать кровавое варево

В набег на Дон Крымская орда ходила через Гнилые воды — Сиваш, потом держала путь на Черный колодец, Овечьи воды, Конские воды: от колодца к колодцу тянулась в степи сакма — страшный след татарской конницы, несущей огонь пожаров, смерть и разорение, ужас полона и бесчестия.

На Русь и Слободскую Украину орда шла по Муравскому шляху — древнему пути из Крыма в глубь русских земель, тянувшемуся по гребню водораздела Днепра и Дона. Возвращаясь из набега, по этому же шляху гнали полон.

Лишь только сойдет снег, отшумят веселые ручьи и чуть подсохнет степь, выходили в сторожевые станицы казаки. Опытные сакмогоны — следопыты, умевшие читать следы, не слезая с седла, — тревожно вглядывались в землю, отыскивая отпечатки копыт быстрых татарских лошадей. И если находили, разжигали дымные костры, поднимая казачье войско, чтобы не допустить орду на Русь…

Горе разведчику в Диком поле — краю вечных войн и набегов, если он пренебрегает законами войны: постоянно таиться, не разжигать ночью огня, разводить бездымный костер только днем, никогда не снимать оружия, дневать и ночевать в разных местах, выставлять сторожу, запутывать след и мгновенно исчезать. Забыл об этом — и тут же жестокая, неотвратимая расплата. Тонко свистнет выпущенная из тугого лука степняка стрела и оборвет жизнь казака. Или захлестнет шею петля аркана, сплетенного из конского волоса, вырвет из седла, и, гикнув, пустит татарин коня галопом, волоча по земле взятого в полон.

Или заманят басурманы в хитрую ловушку, внезапно навалятся и вырежут станицу, а потом только вороны станут кружить над местом скоротечной кровавой сечи да прошумит печально под ветром ковыль над погубленными казачьими головами. Высунется из норки пугливый суслик, встанет столбиком поглядеть по сторонам, свистнет со страху — и опять в норку.

Нет мира в Диком поле — краю вечных войн и набегов.

Дневали в неглубокой сухой балке. Варился кулеш на маленьком костре, тревожно фыркали кони. Аким Тетеря, помешивая деревянной ложкой в котле, балагурил:

— Хлеб в пути плечей не оттянет, а ежели голодный, то и архиерей уворует.

— Бабы каменные в степи, говорят, тыщи лет стоят, — задумчиво глядя на бездымные языки пламени, протянул Гурьян Нечаев. — Пропасть мне, если вру, но слыхал я, что под этими бабами клады зарыты.

— Клад не каждому дается, — немедленно откликнулся Аким, поглядывая на лежавших вокруг костра казаков — Нечистая сила зарытое золото охраняет. Чтобы взять его, нужно знать заговоры. Бывает, клад на голову прячут или на несколько мертвых голов. Тогда надо загубить столько же душ, иначе богатства не видать как своих ушей. Между пальцев протечет. А еще бывают клады на счастливого…

— Это как? — заинтересовался Гурьян.

— Ну, выходит тебе такое счастье в образе кошки, курицы или собаки, — охотно начал объяснять Тетеря. — Тут не зевай, беги за ней. Когда она остановится, бей ее, не мешкая, чем попало и кричи: "Рассыпься!" Где она развалится, на том месте и копай.

Слушая его, Тимофей устало прикрыл глаза, отдыхая после долгого пути в седле. Этой весной сравнялось ему двадцать лет, и мог ли он усидеть за стенами монастыря, когда прозрачный воздух полон ароматами проснувшейся после стужи земли, а ветер доносит запах гари далеких костров? Поднимешься на колокольню и видишь, как до самого неба раскинулась привольная равнина, покрытая изумрудным ковром трав с яркими пятнами цветов. Скачи во весь опор в любую сторону, и нигде нет — ни конца, ни края. Конь застоялся, привычна и легка в руке острая сабля, а главное — без тебя может уйти в степь сторожевая станица — ловить в Диком поле басурмана, чтобы узнать, не пошла ли орда в новый набег.

Отец Зосима к просьбе питомца отпустить его в степь отнесся неодобрительно:

— Не для сторожевых засад столько лет учили тебя. Стоявший перед строгим игуменом рослый, широкоплечий

Тимофей виновато потупился: прав отче. Но каково целыми днями читать арабские книги, если степь зовет.

Зосима молчал, беззвучно шевелил сухими бледными губами, словно творил молитву Богородице, прося ее спасти и сохранить уходивших в поле. Потом сказал:

— Последний раз отпускаю тебя. Понимаю, что кровь молодая играет. Но срок тебе в поле гулять десять дней. Иди с Богом!

Обрадованный Тимофей поцеловал руку настоятеля, выскочил из кельи и бегом кинулся седлать вороного жеребца.

— Кулеш готов, — отвлек его от раздумий Аким.

Ели молча, по очереди черпая ложками из котла. Высоко в чистом, ярко-голубом небе стояло начинавшее изрядно припекать солнце. Слегка парило. Временами набегал прохладный ветерок, будто вобравший в себя сырость еще лежавшего в глубоких балках снега. Поев, Головин полез на курган сменить охранявших дневку казаков. Следом заторопился Аким. Каждый в сторожевой станице знал свое место. Никому не нужно напоминать о деле. Остальные задремали, прикрыв шапками лица. Бессонные ночи выматывали, да и холодно еще ночами, никак не согреешься без огня, а развести костер нельзя.

Тимоха и Аким залегли в густой траве на вершине кургана рядом с древней каменной бабой, безучастно смотревшей вдаль, повернув плоское лицо на полуденную сторону — туда, откуда может прийти орда.

Четвертый день казаки рыскали, по степи, но сакмы не нашли. Атаман сторожевой станицы Иван Рваный недоумевал: неужели случилось чудо, и татары не пошли этой весной в набег? Бывало, шайки степняков-людоловов выходили на страшную охоту раньше, чем сойдет весь снег в Диком поле. Везли с собой запас корма для коней на неделю-другую. А вокруг потом уж все зазеленеет. Никогда еще они так не задерживались. И сакму трудно не увидеть: татары идут в набег, имея не меньше трех заводных лошадей на каждого всадника. В крайнем случае, по две заводных и одну под седлом. Если в поход собралась хотя бы сотня всадников, то три-четыре сотни коней основательно потопчут степную траву. Но сакмы не было!

"Еще пару дней побуду со станицей, а потом надо возвращаться, — думал Головин, зорко посматривая по сторонам. — Зосима разрешил отсутствовать не больше десяти дней. Наверное, на то есть причины. Но кто знает какие? Наставник не поощрял любопытства. Может, близится время, когда понадобится то, чему меня учили? Только где и как это будет?

— Не заснул? — шепотом спросил Аким и толкнул Тимофея в бок. — Или сморило после кулеша?

Головин хотел отшутиться, но застыл, напряженно всматриваясь в зеленое море колыхавшейся под ветром высокой травы. Чуть в стороне от кургана мелькнуло среди зелени что-то темное. И сразу пропало. Может быть, зверь проскочил? У зверя свои тропы и ловы, но он всегда стороной обойдет людей, учуяв запахи лошадей и железа. Или птица пролетела, касаясь крылом земли? Да нет, вроде не пролетала. Зайцы, суслики и другая звериная мелочь тем более привыкли таиться, чтобы не стать легкой добычей беркута, лисицы или волка. И разве разглядеть на таком расстоянии маленького зверька?

Ага, снова мелькнуло: коричнево-серое, мохнатое, быстро двигающееся. Еще мелькнуло, еще… Да это же ордынцы в вывернутых мехом наружу полушубках!

— Татары! — сдавленно вскрикнул Тимофей.

— Где? — встрепенулся Аким, приподнимаясь на локте, и сразу увидел басурман: остроконечные бараньи шапки, закинутые за спину длинные луки. Размеренно бегут низкорослые, невероятно выносливые лошади. Разведка орды?

Татары ехали спокойно, растянувшись цепочкой след в след друг другу. Под первым шла игривая караковая кобыла с длинной гривой. Всадник, осаживая ее, сердите дергал поводья и, оборачиваясь, что-то говорил остальным, показывая вперед рукой. Последний татарин вел заводных лошадей.

— Сами в руки лезут. — Глаза у Акима загорелись, и он начал потихоньку отползать назад. — Смотри за ними, а я станицу подниму.

Кубарем скатившись вниз по склону, он исчез в балке, но вскоре появился вновь, уже вместе с Рваным. Быстро взобравшись на вершину кургана, Иван осторожно выглянул из-за глубоко вросшей в землю каменной бабы.

— Там, — показал ему на татар Тимофей.

— Вижу, — буркнул атаман. — Надо внезапно ударить и хоть одного взять живым. Справа зайдем. Дальше по левую руку балка будет. Айда!

Казаки уже приготовились к бою. Гурьян подвел атаману коня. Прыгнув в седло, Иван взял в руки длинный лук.

— Татар десяток, а нас на два меньше. Первого сам стрелой возьму, второго бьет Гурьян, сзади будет Аким. И чтобы ни один не ушел!.. Остальные с Тимохой заходят справа. Из ружей не стрелять! Может, рядом другие… — недоговорив, он пустил коня наметом. На скаку выдернул из колчана две длинные стрелы. Одну положил на тетиву, а другую зажал в зубах.

Казаки развернули лошадей и вымахнули к подножию кургана, обтекая его с обеих сторон, чтобы окружить басурман.

Страха Головин не испытывал — брать в поле степняка стало для него привычным делом, — но и проявлять безрассудную удаль его давно отучили, настойчиво прививая расчетливое хладнокровие опытного бойца. Он знал: ни атаман, ни Гурьян не промахнутся. Значит, сразу два врага упадут под копыта своих коней. Сзади выпустит стрелу Аким и перехватит заводных лошадей. С уцелевшими татарами, может, придется и сабли скрестить, прежде чем удастся набросить кому-нибудь из них на шею аркан. Или сразу ловить басурмана, выволакивая его из схватки? Пожалуй…

Увидев перед собой казака с натянутым луком в руках, татары опешили. Атаман спустил тетиву, и караковая кобыла понеслась по степи с пустым седлом. Стрела Гурьяна сбила наземь второго татарина, а Аким успел заскочить разведчикам в тыл и расправился с коноводом, перехватив заводных лошадей. Степняки быстро оправились от неожиданности — в донцов полетели ответные стрелы. Оставшиеся в живых татары решили прорваться к своим любой ценой, прежде чем их возьмут в сабли.

Тимофей уже высмотрел средних лет татарина в кояре — кожаном панцире, надетом под вывороченный мехом наружу бараний полушубок. Зло ощерившись, степняк выпустил несколько стрел, потом бросил лук и схватился за рукоять кривой сабли. Обнажить ее он не успел. Головин раскрутил длинный аркан, и петля захлестнула плечи ордынца. Резко развернув жеребца, Тимофей выдернул степняка из седла и поволок подальше от начавшейся рубки. Сзади звенели сабли, тревожно ржали лошади, яростно кричали люди, пластая друг друга клинками.

Проскакав десятка два саженей, Тимофей оглянулся. Все было уже кончено: казаки ловили разбегавшихся татарских коней…

После вновь сошлись в балочке, где еще слабо тлели угли костра, на котором совсем недавно варился кулеш. Постелили на землю кафтан и бережно уложили на него Гурьяна — ордынская стрела насквозь пронзила казака под правым плечом, но удалось отломить наконечник и осторожно вытянуть древко. Из раны пульсирующими толчками тонкой струйкой выкатывалась кровь, все шире расплываясь темно-багровым пятном по холсту рубахи. От боли Гурьян до синевы прикусил губу.

Пленный татарин, обезоруженный и связанный, жарко блестя раскосыми глазами, с ненавистью смотрел на русских. По его телу часто пробегала мелкая дрожь, словно от озноба.

— Замерз, что ли? — обернулся к нему Рваный. — Ничо, щас согреем. Вздуйте огонь… Аким, давай наверх!

Тетеря полез на курган — охранять станицу. Головин умело перевязал раненого чистым куском полотна. Гурьян слабо застонал и притих. На лбу его выступила испарина. В стороне, вытянувшись на охапке жесткой травы, лежал Гаврила Щукин, порубанный в схватке. Ему уже никто не мог помочь.

— Дорого ты нам достался, — остановившись перед пленным, устало сказал Иван. — Одна христианская душа уже в рай пошла, а другая — вот-вот догонять отправится Может, и тебя срубать?

Припухшие веки татарина чуть дрогнули, и внимательно наблюдавший за ним Тимофей понял: пленник знает русский язык. Но будет ли он говорить?

— Удавить его, да и бросить в степи, — предложил один из казаков. — Нехай валяется, пока лисы не растащат и вороны не расклюют!

Татарин заерзал, натягивая путы на руках и сердито шипя сквозь стиснутые зубы: как мусульманин, он страшился смерти без погребения.

— Ты храбрый воин и можешь получить достойную смерть, — разгадав замысел атамана, по-татарски сказал Головин. — Сколько всадников вышло в набег? Где сейчас орда?

— У-у, шайтан! — яростно рванувшись, заорал степняк. — Убей, чего ждешь?

— Убить успеем, — мрачно заметил Рваный. Он вытащил из ружья шомпол и положил его в огонь костра. — Не хочешь по-хорошему? Железо заставит!

— Аллах велик и милосерден! — забормотал татарин, — Моя рука не знала устали, карая неверных. В книге судеб все записано, я все равно буду среди гурий в раю!

— Даже раньше, чем ты думаешь, — заметил Тимофей. Он нагнулся над пленным, распахнул его полушубок и рванул за шнурок, поддерживающий штаны. Бросил степняка лицом вниз и спустил с него узкие кожаные шаровары, обнажив посиневшие ягодицы.

— Сейчас воткнем тебе раскаленный шомпол так, чтобы он сзади достал до поганого языка! А потом привяжем к лошади и отпустим ее в степь.

— Кончать пора, — вытащив шомпол из костра, хмуро сказал Рваный. — Воронье уже слетается на падаль, как бы орда не заметила.

— Нет! — истошно завопил пленник, судорожно извиваясь всем телом. — Нет!

Один из казаков сел ему на плечи, другой прижал ноги. Атаман слегка коснулся раскаленным концом шомпола вздрагивавших ягодиц татарина.

— О-у! — дико завыл тот, захлебываясь криком. — Нет, нет!

— Говори, говори! — орал ему в ухо Тимофей — Сколько всадников?

— Три сотни, — разом обмякнув, простонал степняк. — Они близко, очень близко.

— Куда идете? — продолжал допытываться Головин. — Ну? Где орда?

— Не знаю… У-у, шайтан! — Татарин стал кусать землю. — Мурзы Джембойлукской орды не говорят простому воину, куда лежит путь коней. Вели на Русь!

— Где орда? — Рваный вновь слегка прижег татарина.

— Ай, ай! — взвизгнул пленный. — Сначала мы пошли… Другие ждать будут… Хан Гирей в Крыму сидит…

Осыпая комья земли, в балку скатился Тетеря. Лицо его было бледным как полотно.

— Татары!

— Близко? — Атаман уперся в него тяжелым взглядом.

— Идут, идут! — злобно засмеялся степняк. — Месть!

— Заткнись, — пнул его сапогом Тимофей. — Будет каркать.

— Полумесяцем раскинулись, — вытирая мокрое лицо шапкой, сообщил Аким. — Широко захватывают, видать, воронье заметили. Уже курган обтекают.

— Уходим, — быстро принял решение Иван. Пленного подняли, бросили поперек седла, стянули ему руки и ноги под брюхом лошади. Привязали к коню тело погибшего Гаврилы Щукина и бережно усадили Гурьяна. Тимофей поднял его саблю. Через минуту маленький отряд, держа в центре раненого и пленного, на рысях вымахал из балки. Поднявшись на стременах, Головин посмотрел вперед и понял: опоздали! Степь словно ожила и задрожала от топота копыт вражеской конницы. Смертельной петлей татары захлестнули курган и балку, в которой допрашивали пленного. Тут и там мелькали мохнатые шапки, доносилось ржание лошадей.

Нет, хитрые и коварные степняки, искушенные в деле набегов и схваток, не станут принимать боя даже с кучкой казаков — зачем, если русским просто некуда деваться? Сейчас закружится страшная карусель всадников, полетят меткие стрелы, падут наземь кони, а там наступит черед арканов: сыромятные и сплетенные из конского волоса петли затянутся на руках, на горле, скользнут к ногам…

— Заводных вперед! — прокричал атаман. — Ружья готовь!

Казаки погнали перед собой заводных лошадей, посвистом и гиком заставляя их все ускорять и ускорять бег. Использовать против врага его же излюбленный прием — пробить чужой строй заводными, лошадьми? Пожалуй, сейчас это единственная надежда вырваться из западни. А там как Бог даст, лишь бы кони вынесли!

Татары пустили стрелы, бухнуло несколько выстрелов. Летевшие впереди кони кувырнулись, но остальные уже успели ударить по степнякам, заставив их смешаться. Казаки дали жидкий залп из ружей и врубились в татарский строй. Тимофей, держа сабли в обеих руках, чертом вертелся в седле, отражая и нанося удары. Прорваться, во что бы то ни стало прорваться! Надо подать весть о набеге и доставить пленного. Наверняка он сказал далеко не все, что знает.

Отбив занесенную над головой саблю татарина в лисьей шапке, Головин быстро ткнул его клинком в живот и, резко развернувшись, успел достать еще одного, рубанув поперек лица. Некогда смотреть, что с ними стало, — уже налетели другие, грозя раскроить череп острой сталью.

Два молодых наездника начали наседать на Тимофея, крикнув остальным, чтоб не мешали им расправиться с русским. Горяча коней и дерзко смеясь, они вертели саблями, готовясь, рубанув сплеча, развалить казака до седла.

Сильно сжав коленями бока жеребца, Головин направил его прямо на врагов, стремясь проскочить между ними, но в последний момент неожиданно отвернул и поднял вороного на дыбы. Сверкнула на солнце сабля и, описав короткий полукруг, снесла голову первому наезднику, оказавшемуся справа от Тимофея. А слева уже вывернулся второй: целясь клинком то в бок, то в шею, он вихрем налетал и тут же отскакивал прочь. Татарин был ловок, увертлив, как уж, легко правил конем, умело закрывался небольшим круглым щитом, украшенным чеканными медными бляшками. Вот он снова наскочил, стараясь рассечь концом сабли грудь казака.

Головин принял удар на скрещенные клинки и сильно развел их в стороны, заставив степняка отвести назад руку.

— Вах! — вскрикнул наездник и начал сползать с седла: его правая рука, мгновение назад сжимавшая саблю, упала под копыта коня. Крепко учил биться чернец Родион!

Тимофей выхватил из-за пояса пистолет, выстрелил в пытавшегося ткнуть его копьем татарина и стрелой вылетел из свалки. Впереди, держа за узду лошадь с пленным, торопливо уходил в степь Иван Рваный. Чуть отстав от него, скакали еще двое казаков. Но вот один пошатнулся и упал на гриву коня — догнала шальная пуля.

Погонять вороного не было нужды: ему словно передалась тревога Тимофея, и он летел быстрее ветра, струной вытягивай сильное тело и, казалось, почти не касался копытами земли. Сзади жутко выли татары, мимо уха вжикнула стрела, дробью рассыпался топот погони. Степняки не хотели выпустить уже попавших в их руки и обреченных на смерть: в Диком поле один закон — либо ты, либо тебя!

Только позволь уйти казакам — и они поднимут на перехват набега Донское Войско. А что против него три сотни всадников? Нет, надо волками гнать по степи остатки сторожевой станицы, не давая ей передышки, пока не подкосятся ноги коней, пока не падут они, пятная траву потоками крови из ноздрей. Срубить казачьи головы, насадить их на копья и привезти из набега, как почетный трофей. На ходу перескакивать на свежих, заводных лошадей и гнать, гнать, гнать!..

Поравнявшись с атаманом, Тимофей увидел, что рядом с ним скачет только Аким Тетеря. Итак, их осталось всего трое, не считая пленного татарина, мешком брошенного поперек седла. Левый рукав у Ивана набух темной кровью, рука повисла плетью, а Тетеря ничего, целехонький, — лишь багровый след удара на скуле да разодран сапог.

— Дым! — покосившись на Головина налитым кровью глазом, просипел Рваный и направил коня к дальнему кургану.

— Ги-и-и-их! — кричал Аким, подгоняя скакунов.

На дальнем кургане загодя были сложены охапки сухой травы и валежник для костра, чтобы столбом дыма оповестить другие сторожевые станицы о появлении орды. И теперь Иван рвался туда, надеясь, что успеет предупредить своих, помешает врагу застать их врасплох.

Головин оглянулся. Погоня раскинулась широко по степи: не меньше полусотни всадников преследовали казаков, сумевших оторваться на несколько полетов стрелы. Но долго ли удастся выдержать это расстояние? У татар есть свежие, заводные кони.

Как же медленно приближается заветный курган! О том, что будет после, не хотелось думать: сейчас главное — разжечь костер! Скорее, скорее, только бы не попалась под копыто вороного нора суслика, только не переломал бы он ноги, не рухнул, подминая под себя седока. Кажется, широка и привольна степь, а не разойтись в ней без крови и смерти людям разных вер. Да и как иначе, если одни приходят, чтобы взять жизнь и свободу других?

На вершине кургана Иван сполз с седла и, неуклюже действуя раненой рукой, начал высекать огонь, глухо ругаясь сквозь зубы. Неожиданно он обернулся, глянул на Тетерю и Головина белыми от боли глазами:

— Геть отсюда! Берите пленника и моего коня. Живей! Они сейчас будут здесь!

— Атаман!..

— Геть! — Иван наконец справился с огнивом, и по сухой траве пробежали первые язычки пламени. — На другом кургане запалите!

Схватив плеть, он с размаху хлестнул коней, заставив их резко принять с места в карьер. Сквозь топот копыт донеслось еще раз:

— Запалите!

И опять всё перекрыл свист ветра и разъяренный рев татар, увидевших, как поднимается к высокому голубому небу столб темного дыма сигнального костра…

Мурза мрачно смотрел на дым сигнального костра, поднимавшийся к небу с вершины кургана. О Аллах! Какой неудачный день. Хочется надеяться, что он пройдет, не принеся новых неудач. Ведь всем известно: стоит один раз подвернуть ногу, и еще долго будешь потом хромать.

Сегодня в стычке с небольшой сторожевой станицей казаков он потерял почти три десятка всадников и несколько десятков лошадей. А после схватки нашли и подобрали всего пять русских, причем один из них мертвым был привязан к седлу, а другой умер от раны в груди раньше, чем его сняли с коня. Трое других просто изрублены на куски. Дьяволы, а не люди!

Теперь те, кто сумел прорваться сквозь строй его джигитов, зажгли на кургане костер, подавая своим весть о набеге. Потеряно главное и самое ценное — внезапность!

Он знаком велел приблизиться ожидавшим его распоряжений сотникам и молча показал им плетью на дым, поднимавшийся с вершины кургана.

— Высокочтимый, — поклонился один из сотников, — сейчас костер потухнет.

— Лучше, если бы он совсем не горел, — ядовито заметил мурза.

— Если высокородный позволит мне дать совет… — сделал шаг вперед другой сотник, прижав руку к сердцу.

— Ну? Говори, Буга.

— Не стоит гнаться за ушедшими в степь казаками, — преданно глядя в желтые, как у птицы, злые глаза мурзы, тихо сказал Буга. — Надо повернуть коней в сторону от старого шляха и напасть на маленькие селения русских, где нас наверняка не ждут.

— М-м-да. — Мурза задумался, с удовольствием отметив, что столб дыма стал тоньше и наконец совсем исчез. — Ты знаешь, где эти селения?

— Да, мой мурза. До них меньше двух дней пути, но если мы поторопимся…

— Хорошо! Отдыхать будем дома. Пусть воины чаще меняют лошадей. Веди нас!

Сотники бросились к своим скакунам, и вскоре длинная лента конных людоловов резко изменила направление и, запутывая след, потекла на северо-запад.

Примерно через час колонну догнали уходившие в погоню за казаками. К Буге подскакал покрытый пылью и пропахший конским потом десятник:

— Русские зажгли еще один костер. Уже на другом кургане.

— Собаки. — Буга зло сплюнул. — Почему вы дали им уйти?

— Мурза приказал прекратить погоню, а у первого костра остался только один урус-шайтан.

— Если он еще жив, сдерите с него кожу и бросьте в степи, — приказал сотник. — Если мертв, отрубите голову и отвезите ее мурзе.

— Он изранен, но еще жив, — сообщил десятник.

— Тем хуже для него, — хищно ощерился Буга. — А костер?.. Теперь это уже не так важно. Сейчас все решит быстрота наших коней…

Погоня за татарами шла день и ночь. Казаки не жалели ни себя, ни лошадей. И так потеряли время, пока добрались до кургана, где остался Иван Рваный, но там нашли только следы его последней, отчаянной схватки с басурманами. Потом обнаружили сакму и уже не теряли ее, надеясь вот-вот настигнуть людоловов. Но почему татары вдруг свернули с хорошо знакомого им пути, что заставило их так поступить?

— Хитрят, следы запутывают, — твердил осунувшийся и как-то враз постаревший Аким Тетеря. — А где-то исподтишка наскочат и ударят. Я их мерзкие повадки знаю.

Где ударили татары, обнаружилось к следующему полудню. Сакма привела к разоренному городку, в котором не осталось ни одной живой души. Сорванные ставни на окнах, выбитые двери, в домах все перевернуто и побито, на дворах лежат порубленные ордынскими саблями тела пытавшихся сопротивляться жителей.

— А не пожгли, — мрачно оглядев картину опустошения, отметил Тимофей. — Разграбили, взяли полон, но не пожгли.

— Боятся дымом себя выдать, — недобро прищурился Аким. — Ну, ничего, поквитаемся!

Головин не ответил. Он пустил коня рысью и догнал торопившихся дальше казаков, горевших решимостью еще до заката настичь проклятых людоловов и освободить захваченный ими полон. Да и что отвечать? Ни одна религия не призывает к угнетению себе подобных, созданных по образу и подобию Божьему. Так кто же дал право одному человеку обращать в рабство другого? Сам испытав ужас басурманской неволи, Тимофей люто ненавидел людоловов, работорговцев и рабовладельцев. Но в голове не укладывалось и другое: как наравне с тонкой поэзией, мудрой философией и томной мечтательностью, присущей мусульманскому Востоку, уживаются грубое варварство и звериная кровожадность? Ведь многие арабские книги, которые он читал вместе с отцом Зосимой, просто венец мысли! Но то книги…

Спустя несколько часов прошли через еще один разоренный городок. Головин отметил, что там осталось множество стрел, а хорошие стрелы дороги, обычно после боя их собирали и вновь наполняли колчан. Значит, татары уже чуют приближение погони и очень спешат? Однако теперь волей-неволей быстрота передвижения уменьшилась — степняки вели полон.

Вскоре следы повернули к югу и опять убежали в бескрайнюю степь. Вокруг словно все вымерло. Только топот копыт казачьих коней да суровое молчание всадников, покрытых серой пылью степных шляхов. Даже балагур Аким Тетеря не уронил ни словечка. Но почему до сих пор не нагнали татар? Не могли же басурманы провалиться сквозь землю? Вот ясно видны следы их лошадей, попадается свежий помет, но на горизонте по-прежнему пусто. Опытные сакмогоны не могли дать промашки и обязательно заметили бы, если бы татары разделились. Бывало и так, что часть орды уводила полон, а другая прокладывала ложный след, путая погоню и устраивая засады.

Вдруг Тетеря привстал на стременах и впился запавшими глазами в какую-то точку далеко впереди.

— Что там, что? — тоже приподнялся в седле Тимофей. — Татары?

— Воронье кружит, — глухо ответил Аким и, подскакав к атаману, стал что-то объяснять и показывать рукой вперед.

Лицо атамана помрачнело. Теперь и другие увидели тучу воронья. Не сговариваясь, начали нахлестывать коней, стремясь поскорее выяснить, что его привлекло. Тимофей одним из первых доскакал до балки, над которой вились вороны, соскочил с седла, на негнущихся от долгой дороги ногах подошел к краю и заглянул вниз. Сразу же подкатила к горлу мутная волна тошноты, закружилась голова от густого запаха крови, большими лужами застывшей на дне балки. Там лежал порезанный полон. Мужчины, женщины, подростки. Вспоротые животы, жуткое месиво тел, застывших в предсмертных конвульсиях, искаженные нечеловеческим страданиями лица.

— Желчь брали. — Подошедший Аким снял шапку и перекрестился. — Упокой, Господи, души рабов твоих!

Тимофей онемел. Он не раз слышал, что татары верили, будто скакуны приобретут необычайную резвость, если намазать их десны свежей человеческой желчью. Но чтобы…

— Отобрали тех, кого подороже можно продать, а остальным вспороли животы. Посадили оставленных в живых на заводных лошадей и ушли. Не догнать теперь, — горько вздохнул Тетеря.

— Как не догнать? — Головин схватил его за грудки и встряхнул. — Ты что? До самого Крыма гнать! Зубами рвать, на куски разметать по полю!

Казаки едва оторвали его от Акима, оттащили в сторону, плеснули в лицо водой из баклаги. Не слушая, что они говорят ему, не видя вокруг себя ничего, Тимофей упал на колени и в бессильной ярости начал бить кулаками по земле, пропахшей кровью и горькой степной полынью.

Степняки налетели на городок ранним утром. Анастасия доила корову в хлеву, когда на улице вдруг раздались гулкий топот копыт, гортанные выкрики и жуткий вой: не помня себя от страха, кричала какая-то женщина, ставшая первой добычей людоловов. Хлопнуло несколько выстрелов, захлебывались лаем собаки. Церкви в городке не было, поэтому никто и не ударил на колокольне в набат.

Сердце у девушки сжалось в предчувствии непоправимой беды и словно оборвалось что-то внутри, сразу лишив сил, сделав руки и ноги ватными; только билась в голове одна мысль: бежать, бежать! Скрыться, спрятаться, зарыться в сено, притаиться в погребе, лишь бы не увидели, не нашли, не увели в неволю.

Опрокинув доенку, Настя метнулась к воротам хлева и осторожно посмотрела в щель на улицу. За плетнем, огораживавшим их широкий двор, верхами носились татары в вывороченных мехом наружу полушубках. Один перескочил через плетень, но тут же свалился с коня, сбитый метким выстрелом: отец и братья Анастасии засели в курене, надеясь отбиться, а в крайнем случае подороже продать свои жизни. В ответ степняки засыпали курень градом стрел, с глухим стуком впивавшихся в ставни, дверь и крышу. Пока одни стреляли, другие спешились, перелезли через изгородь и подняли бревно, намереваясь использовать его как таран.

"Где же сторожевая станица, — мелькнуло в голове у Насти, — неужто вырезали?"

К дому теперь пути отрезаны — как бежать через двор, если там полно басурман? Но и в хлеву оставаться нельзя! Не ровен час, сунутся сюда, отыскивая, чем бы поживиться. Оставалось только разобрать соломенную крышу, вылезти на огород и кинуться в степь, чтобы схорониться в первой попавшейся балке до тех пор, пока татары не уйдут. Девушка начала отступать от ворот хлева, боясь повернуться к ним спиной. Казалось, стоит лишь отвести глаза от врагов, как они бросятся следом и неминуемо свершится ужасное.

Неожиданно босая нога наткнулась на холодный и твердый предмет. Анастасия нагнулась и увидела забытый вчера отцом топор. Собрался родитель поправить ясли, да занялся другими делами, закружился по хозяйству и отложил до завтра. А утром пришлось спозаранку схватиться не за топор, а за ружье. Ну, ничего, авось топор ей пригодится.

Шорох за спиной заставил ее вздрогнуть. Поудобнее перехватив топорище, девушка резко обернулась, но оказалось, что это проявила беспокойство буренка, уставшая ждать, когда хозяйка обратит на нее внимание. Молоко распирало вымя, и корова готовилась призывно замычать: не пора ли закончить дойку и выгнать ее пастись на сочную траву?

Ласково погладив ее по влажному, чуть шершавому носу, Настя протиснулась мимо теплого бока кормилицы к дальней стене хлева и начала раздвигать солому крыши, торопливо расширяя отверстие. Подопревшая за зиму кровля поддавалась легко, и вскоре девушка вылезла наружу. Лязг оружия и крики во дворе заставляли спешить.

Услышав совсем рядом позвякивание уздечки и легкое пофыркивание, Анастасия насторожилась: похоже, за углом хлева стоит конь? Прижимаясь спиной к стене, она прокралась до угла и выглянула. Намотав уздечку на руку, у стены присел со спущенными шароварами молодой татарин, вздумавший в самый разгар грабительского набега справить нужду. Его конь, нежными губами щипавший кустики травы, почуял чужого человека и вскинул голову. Поводья дернули татарина, и он упал на четвереньки. Но подняться не успел.

Взмахнув топором, Анастасия резко опустила его на голову степняка, по самый обух вогнав в бритый череп, прикрытый засаленной бараньей шапкой. Лезвие вошло удивительно легко, словно она рубанула перезрелую тыкву, лежавшую на прокаленной солнцем грядке. На мгновение стало темно в глазах и замутило от жуткого хруста костей, предсмертного хрипа и вида хлынувшей крови, но девушка уже кинулась к коню. Выхватила повод из мертвых пальцев и вскочила в седло. Треснула старенькая, застиранная холстина сарафана, обнажив ногу Насти почти до бедра. Конь, стремясь сбросить чужого седока, взвился свечой, потом начал взбрыкивать, пытаясь укусить всадницу за колено. Он вертелся волчком, приседал и никак не хотел подчиниться. А около куреня ухало бревно, выбивая дверь, и кто-то по-татарски кричал:

— Муса! Муса? Ты где, сын шайтана?

Бухнуло несколько выстрелов, яростно завизжали степняки, и конь вдруг рванул через огород, выбрасывая из-под копыт комья жирной земли. С ходу перелетел через плетень и понесся в степь, унося вцепившуюся в гриву Анастасию прочь от городка.

Ветер свистел в ушах, трепал разорванный подол сарафана. Занемели пальцы, вцепившиеся в поводья и жесткую гриву скакуна, сбился на спину покрывавший голову платок. Спасение казалось уже таким близким, и тут девушка увидела нескольких конных, торопливо скакавших ей наперерез. Прежде чем налететь на городок, татары окружили его цепью застав, чтобы никто не мог выскользнуть.

Один из людоловов привстал на стременах и начал раскручивать над головой аркан. Настя сжалась в комок и сумела уклониться: не захлестнув ее, петля скользнула мимо и упала на землю. Но тут же другая петля затянулась на шее коня, заставив его развернуться боком и остановиться. Не удержавшись в седле, девушка перелетела через лошадиную голову.

Не чувствуя боли, она вскочила, но рядом уже оказался черноусый татарин на соловом жеребце. Легко наклонившись, он ловко поймал Анастасию за длинную косу и безжалостно рванул, прижав к остро пахнувшему потом боку своего жеребца.

— Якши! — весело засмеялся он, заглянув в лицо пленницы. — Чок якши! Хорош девка!

— Богатый товар, Буга, — завистливо процедил другой степняк. Спешившись, он сноровисто связал Насте руки и ноги. Потом помог черноусому бросить ее поперек седла. — Ты возьмешь за девушку большие деньги… если ее не заберет себе мурза!

— Я вымажу ей лицо грязью, а волосы покрою платком, — быстро решил Буга. — А ты держи язык за зубами! Тогда получишь долю.

— Договорились, — согласился завистник. — Не забудь своего обещания!

— Шелк крепок в узде, а мужчина в слове, — метнув на него недобрый взгляд, ответил пословицей Буга…

Дальнейшее Анастасия вспоминала потом как смутный горячечный бред, когда трясет тебя жестокая лихоманка-болезнь, и не можешь понять, что происходит вокруг. Застилает глаза туман беспамятства, выплывают из него чьи-то лица, что-то тебе говорят, а ты бредешь, как призрак, по дороге страданий, неся в измученном теле оглохшую и ослепшую от горя душу.

Сначала татары гнали полон пешком под палящим степным солнцем. Люди страдали от жажды, зноя и неизвестности. Потом налетели конные и начали сортировать пленников, как скот, отгоняя часть на левую сторону шляха. Вдруг появился черноусый Буга, посадил Анастасию на заводную лошадь и умчался. Рядом скакали другие всадники, гоня заводных лошадей. На коротких привалах Буга насильно кормил ее, разжимая стиснутые зубы ножом и впихивая в рот куски вяленого мяса. Если не ела, сердился и грозил тяжелой плетью, но ни разу не ударил, сберегая дорогой живой товар. И вновь бешеная скачка, дробный стук копыт и тонкая серая пыль, оседавшая на волосах, одежде, потном теле. Сколько это продолжалось: день, два, три? Девушка потеряла счет времени. Она хотела одного — умереть!

Наконец прибыли в большой аул, и Буга отдал пленницу в руки старух, поджидавших его у ворот дома. Анастасию повели в баню, содрали покрытую пылью одежду, вымыли, выбрили все волосы на теле, заплели косу и накинули на плечи старый халат. К ногам бросили стоптанные туфли без каблуков. Привели в каморку и поставили перед девушкой чашку с остро пахнувшей похлебкой.

— Ешь! — приказала одна из старух.

Настя отвернулась, молча глядя в стену, покрытую сеткой мелких трещин. Убежать бы, да как? Дом теперь далеко, за Диким полем, а здесь вокруг чужие, враждебные люди иной веры.

О чем-то тихо посовещавшись, старухи вышли. Осталась одна из них. Подойдя ближе, она присела рядом с девушкой и тихо сказала:

— Ешь! Нельзя надежда терять! Тоска будет, плоха будет. Ешь! Не ты первый здесь. Слабый будешь, умирать будешь. Жить надо!

— Зачем? Зачем жить? — простонала полонянка.

— Э-з, Аллах милостив, — прошамкала старуха, мешая русские и татарские слова, забормотала: — Кто знает, что записано в Книге Судеб? Ты молодая, красивая. И гяурки принимают истинную веру, становятся матерями султанов, повелителей мира, живут в ханском гареме. И выкупают, бывает, полон. И шайтан-урусы отбивают. Все бывает!

Как ни странно, ее бормотание подействовало на Анастасию успокаивающе, и девушка взяла чашку, припала к ней губами. Наблюдавшая за ней старуха удовлетворенно усмехнулась: сколько она уже видела таких! Главное — отвлечь, не дать уйти в себя, отвести мысли о смерти. Завтра девку продадут, она должна быть до того часа живой и здоровой, а потом все в руке Аллаха. Дальнейшее старуху уже не интересовало: важно дождаться утра.

Свернувшись клубочком на коврике, Настя незаметно задремала. Во сне она видела себя счастливой и свободной, но, пробудившись, вновь очутилась в темной каморке с маленьким узким окном. У дверей, как нахохлившаяся птица, сидела закутанная в темное старуха. Послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и появился пожилой татарин.

— Пошли, — приказал он.

Старуха поднялась, схватила Анастасию за руку и потащила во двор. Там в тени деревьев был расстелен ковер, на котором, поджав ноги, сидел Буга. Напротив него устроились двое: лысый татарин в желто-зеленом полосатом халате и седобородый толстяк в чалме. Поставив пленницу перед ними, старуха отступила на шаг и молча застыла, ожидая приказаний.

— Вот, смотрите, — показал на девушку Буга. — Девка редкой красоты. Сильная, здоровая. За такой товар я прошу совсем не дорого, Аллах свидетель. Хотела бежать, едва поймали. Муса из моей сотни побежал коня поглядеть, так она его зарубила топором и ускакала в степь. Смотрите, смотрите, уважаемый Кесе-сермед и Хассим бен-Нафи!

Буга льстиво улыбнулся сначала лысому татарину, потом обернулся к седобородому толстяку, важно сложившему руки на животе.

— Якши, якши, — согласно кивнул лысый Кесе. — Но ты хочешь много, слишком много. Пусть снимет халат, мы посмотрим, не кривой ли у нее бок? И не хочешь ли ты подсунуть нам хромую?

— Я? — возмущенно поднял руки Буга. — Сними халат!

Анастасия, понимавшая татарский, рванулась, но ей вывернули руки, а старуха привычно сдернула с пленницы одежду, обнажив девичье тело.

— Смотрите! — кипятился Буга. — Какая высокая грудь, какая нежная кожа, белая, как молоко! Глаза словно море, ресницы похожи на стрелы камыша. Бедра зовут к неге любви…

— А ты, оказывается, поэт, — ехидно засмеялся седобородый Хассим. — Дивное красноречие! Пусть ее оденут, не то простудится и заболеет. Я и так вижу: хороший товар.

Улыбаясь, он достал из-за пояса шелковый мешочек и начал слегка подбрасывать его на ладони, звеня золотом. Казалось, глаза Буги стали совсем косые, он пытался смотреть сразу и на золото в руках бен-Нафи, и на лысого Кесе: кто из них даст больше за русскую? Нет слов, девка очень хороша, он с удовольствием оставил бы ее себе, но… вдруг мурза узнает об утаенной добыче? Донести теперь некому, завистник погиб при набеге на второй городок. Конечно, пришлось немного помочь ему отправиться в рай, зато на душе стало спокойнее и ни с кем не нужно делиться. Но мурза, мурза! Нет, продать, скорее продать русскую! Получить деньги и молчать, забыть обо всем.

— Много, слишком много, — ворчал Кесе. — Сбавь цену, и я возьму ее! — Сняв расшитую ярким зеленым шелком шапочку, он задумчиво почесал загорелую лысину и предложил: — Скинь четвертую часть. Больше тебе никто не даст.

— Ошибаешься, — вкрадчиво заметил Хассим. — Больше даст мудрый Сеид. Он тонкий ценитель северных женщин и торгует рабами по всему побережью.

— Но его здесь нет, — парировал Кесе-сермед. — А Буге нужны деньги, и у него ревнивые жены.

— Это мое дело, — насупился сотник.

— Конечно, конечно, — тут же подхватил бен-Нафи, продолжая звенеть золотом. — Ты невежлив, Кесе! Умные волосы покинули твою голову, оставив только кость, обтянутую кожей.

— Я ухожу, — обиженно заявил лысый и встал с ковра. — Незачем было звать меня, если сговорились за моей спиной. Торгуйтесь! Но смотрите, чтобы русская девка и вам не раскроила черепа топором.

Не прощаясь, он пересек двор и хлопнул калиткой. Проводив его взглядом, толстяк бросил на колени Буге мешочек с золотом:

— На, здесь цена девки!

Сотник быстро раскрыл мешочек и высыпал монеты на ладонь. Пересчитав их, он возмущенно воскликнул:

— Но тут столько, сколько предложил Кесе!

— А что ты хотел? — лукаво усмехнулся Хассим. — Кесе упрям и не вернется. Сеида нет. Остался только я. Зато золото у тебя в руках. Ведь мы оба понимаем, что это не твоя добыча.

— Я сам схватил ее за косу. — Буга бросил на работорговца быстрый взгляд, но тут же отвел глаза и буркнул: — Хорошо, забирай.

— Будь спокоен. — Толстяк пухлой рукой коснулся плеча сотника. — Она будет там, где ее никто не увидит.

Анастасию вывели за ворота и посадили в повозку торговца живым товаром. Хассим хлестнул лошадь и неожиданно спросил на русском языке:

— Сколько тебе лет? Как зовут?

Девушка молчала, глотая жгучие слезы обиды, стыда и унижения. Ее продали, как скот, и неизвестно, что ждет впереди.

— Сейчас мы поедем к хорошему человеку, — как ни в чем не бывало, спокойно продолжал толстяк. — Он носит на шлеме перья серого кречета. Ты знаешь, что это значит? Такие перья носят только потомки рода Чингиза! Иляс-мурза мудр и справедлив, у него русская жена, и тебе будет хорошо в его доме. — Обернувшись, он посмотрел на Анастасию грустными черными глазами и, не дождавшись ответа, сказал: — Жизнь сложная, долгая… У меня тоже есть дети, и они хотят есть. Мы будем ехать два дня. Постарайся не делать глупостей, здесь некуда бежать, а ваш Бог не прощает греха самоубийства…

Через три дня запыленная повозка бен-Нафи вкатилась в ворота большого дома, окруженного роскошным садом. Вдали на горизонте виднелись горы. С другой стороны поднимались к небу высокие тонкие минареты над куполами мечетей: дом-дворец стоял на окраине большого, шумного города. Утомленная дорогой Анастасия увидела длинное двухэтажное здание из камня с деревянными решетками на окнах и плоской крышей. Во двор высыпала пестро одетая челядь. Толстяку помогли слезть с повозки, а две старухи в темных одеяниях подхватили девушку под руки и потащили в пристройку — мрачное, низкое строение с узкими, забранными железными решетками, окошечками. Внутри царил полумрак, на каменном полу лежал слой соломы. У стены стояло несколько грубых скамеек.

Усадив на одну из них Анастасию, старухи встали по бокам, застыв в мрачном молчании. Привалившись спиной к стене, девушка прикрыла глаза и подумала, что сейчас, наверное, толстый и обманчиво ласковый работорговец продаст ее неизвестному мурзе Илясу. Кто этот мурза — любитель славянских женщин, ищущий сладких утех в объятиях северянок? Или он в свою очередь перепродаст ее еще кому-нибудь? Или подарит хану, чтобы добиться его благорасположения? Стар Иляс или молод, хорош собой или урод, захочет ее оставить в своем гареме или продать — не имеет значения. Больше Анастасия не намеревалась быть вещью или бессловесным скотом. Рожденная свободной, она хотела свободной умереть.

Неожиданно открылась дверь, по стенам метнулся отсвет пламени факелов, и в пристройку вошло несколько человек. Первым шел высокий жилистый татарин с надменным лицом цвета старой меди. Под низко надвинутой на лоб красной шапкой, опушённой мехом степной лисы, холодно поблескивали светло-карие глаза. Он остановился посередине комнаты, положил ладонь на рукоять заткнутого за пояс богато украшенного кинжала и начал разглядывать сидевшую на лавке девушку. Сопровождавшие его слуги повыше подняли факелы. Низко кланяясь, торопливо подбежал толстый Хассим и зло зашипел на Анастасию:

— Встань! Встань немедля, невежа!

Настя медленно поднялась и, словно ощутив в себе новые силы, смело глянула прямо в холодные глаза татарина.

"Наверное, это и есть мурза Иляс? — подумала она. — Мурза, который мудр и справедлив?"

Стоя на расстоянии вытянутой руки от Иляса, девушка увидела, что он далеко не молод. В бороде и усах густо пробилась седина, лицо покрыто сеткой мелких морщин, под глазами набрякли старческие мешки.

— Эта? — словно ощупав Анастасию взглядом, глухо спросил он.

— Да, высокородный мурза, — не переставая кланяться, зачастил Хассим. — Ты останешься доволен!

— Сколько тебе лет? — Иляс с трудом выговаривал русские слова.

— Шестнадцатая весна пошла, — выдохнула Настя.

— Молоденькая, совсем молоденькая, — тут же подхватил работорговец.

— Вижу, — оборвал его мурза, цепко ухватил девушку за подбородок и повернул ее лицо ближе к свету

— Не трожь! — Анастасия резким жестом отбила его руку.

Глаза Иляса потемнели от гнева, он выдернул из-за пояса кинжал. Старухи испуганно отпрянули от пленницы, осмелившейся перечить властелину; слуги застыли с поднятыми факелами в руках. Но тут вмешался бен-Нафи. С неожиданной для его комплекции быстротой он встал между мурзой и побледневшей девушкой.

— Сначала отдай мои деньги! — пронзительно заверещал Хассим. — А потом можешь ее убить!

— Дайте ему деньги, — не оборачиваясь, приказал Иляс. Один из слуг кинул к ногам работорговца кожаный кошель. Как только бен-Нафи нагнулся, мурза поставил ему на шею ногу и заставил уткнуться носом в пол. — Теперь, когда она моя, я хочу знать, сколько стоишь ты сам!

Толстяк лежал на животе, прижимая к себе кошель с золотом и боясь шевельнуться. Чалма съехала набок, и было видно, как по жирному загривку струйками стекает пот.

— Страшно? — презрительно засмеялся Иляс и вложил кинжал в ножны.

— Страшно, — безошибочно почуяв перемену в настроении грозного мурзы, как эхо, повторил работорговец.

— А вот женщина не побоялась, поэтому я возьму ее в свой дом. — Иляс убрал ногу с шеи Хассима — Ты боялся потерять деньги, а сейчас узнал, как легко можно потерять жизнь.

— Да, высокородный, — стоя на коленях, поклонился мурзе бен-Нафи. — Я благодарен тебе, очень благодарен!

— За что? — с издевкой спросил хозяин. — За науку, за сохраненную жизнь или за деньги?

— За все, за все, — вполне искренне ответил работорговец.

— Ладно, ты развлек меня и порадовал красивой русской девушкой. И я за все щедро расплатился. Иди!

Не глядя на Анастасию, Хассим попятился к двери и выскочил вон. Через мгновение раздался его громкий голос:

— О, щедрый! О, великодушный!

— Гоните его со двора, а то до утра будет орать, — недовольно поморщился мурза и вышел.

Настя, наконец, облегченно перевела дух. Но все-таки жаль, что татарин не ударил ее кинжалом. Наступил бы конец мучениям. Что ж, если Иляс решил сделать ее своей наложницей, она убьет его в первую же ночь, как только он войдет к ней. Или он убьет ее, но живой не получит!

Ожившие в отсутствие властелина старухи подхватили девушку под локти, и повели во внутренние помещения дома-дворца. Сначала Анастасию хорошенько вымыли в бане, потом долго и старательно массировали, тщательно разминая каждый сустав. Расчесали волосы и принесли богатую одежду, сшитую на татарский манер. Безучастно повинуясь занимавшимся с ней старухам, девушка позволила одеть себя.

— Гурия, — оглядев ее, не смогла сдержать восхищения одна из прислужниц.

Расправив все складки на одежде Анастасии, старухи снова подхватили ее под локти, и повели наверх.

Поднявшись по узкой лестнице с мраморными ступенями, они остановились перед двустворчатыми деревянными дверями, покрытыми тонкой резьбой. Распахнули их и втолкнули Настю. Девушка увидела большую комнату с расписным потолком: яркие цветы, диковинные травы, щедрая позолота, а по краю причудливой вязью бежали непонятные арабские буквы.

— Подойди сюда, — повелительно раздалось на чистом русском языке.

Обернувшись, Анастасия увидела сидевшую на широком диване красивую женщину в татарском наряде: вышитый золотом ярко-красный кафтан, зеленые шелковые шаровары, украшенные жемчугом мягкие туфли из желтой кожи. Маленькая ножка женщины нетерпеливо постукивала по темно-бордовому ковру, устилавшему пол.

— Иди, не бойся! — Незнакомка улыбнулась и похлопала ладонью по дивану рядом с собой. — Садись.

Девушка медленно подошла и робко присела. Кто эта женщина, чего она хочет?

— Как тебя зовут? — ласково спросила незнакомка.

— Настя.

— Анастасия? А меня можешь называть матушкой Варварой. — Она снова широко улыбнулась, собрав у глаз лучики морщинок.

— Моя матушка умерла, — тихо ответила пленница.

— Вот как? — Улыбка исчезла с лица Варвары. — С кем же ты жила?

— С отцом и братьями. Не знаю, живы ли они теперь.

— Ничего, все будет хорошо, — погладила ее по плечу Варвара. — Не бойся, тебя не станут обижать. Мой муж добрый и справедливый.

— Муж? — удивилась Анастасия. — Кто твой муж?

— Мурза Иляс, — гордо выпрямилась хозяйка.

— И которая же ты по счету у него жена? — усмехнулась пленница. — Ты можешь спокойно говорить со мной, зная, что твой муж сегодня купил меня, чтобы сделать наложницей?

— У мурзы только одна жена и нет наложниц, — засмеялась Варвара. — А тебя привезли по моей просьбе.

Она придвинулась поближе и обняла девушку за плечи, слегка прижав к себе. На Анастасию пахнуло незнакомыми сладкими благовониями.

— Ты молодая, красивая. Поверь, я искренне желаю тебе счастья. У меня было три сына, а остался только один. Иляс согласился со мной, что у нашего Рифата тоже должна быть русская жена. Мой мальчик отважен и хорош собой. Он единственный наследник мурзы.

Настя слушала со смешанным чувством страха, и недоверия: единственная жена богатого татарского мурзы желает, чтобы у ее сына тоже была русская жена? Значит, старый Иляс купил рабыню для наследника?

— А где же братья твоего Рифата? — осмелилась спросить девушка.

Варвара помрачнела и отвернулась. Плечи ее чуть вздрогнули, и, когда она ответила, в голосе слышались сдерживаемые слезы:

— Не вернулись с Дикого поля… Сначала один, потом второй. Я плакала, не хотела их отпускать, но мужчина должен быть воином. Таков закон! Я хочу иметь внуков! Род Иляса не может прерваться.

— Они ходили на Русь? — ужаснулась Настя. — Русская мать отпускала своих сыновей грабить и убивать на ее родине? И ты хочешь, чтобы я легла в постель твоего сына и родила новых убийц?

— Опомнись! Что ты говоришь! — Варвара оттолкнула девушку, но та не замолчала.

— Я не хочу рожать татарчат! Воины нужны Руси, а ты, русская, родила врагов своего народа. Получается, что русские воюют с русскими в степи, рубят и арканят друг друга? Так орду не победить, нет! Ты стара и глупа, а я не дамся твоему сыну. Так и знай!

— Молчи! — Хозяйка вскочила и с размаху влепила пленнице крепкую пощечину. — Рабыня! Ты осмелилась порочить память моих детей?! Ты осмеливаешься противиться мне?

— Они убийцы, убийцы! — не помня себя, закричала Настя. — Я задушу твоего ублюдка, если он подойдет ко мне!

— Тварь! — взвизгнула Варвара, схватила пленницу за косу, пытаясь повалить, но та уперлась руками ей в грудь. Сцепившись, они упали и покатились по ковру, стараясь запустить ногти в глаза друг другу, вырывая волосы и яростно крича от боли и злобы.

Распахнулись двери, и в комнату вбежали караулившие на лестнице старухи. Оторвали Анастасию от хозяйки и прижали к полу, не давая пошевелиться. Тяжело сев, Варвара глухо сказала:

— Уведите ее. Заприте до приезда молодого господина.

— Все равно по-твоему не будет! — пытаясь вырваться, крикнула Настя.

— Ну да? — усмехнулась успевшая привести себя в порядок хозяйка. — Я резвее тебя была, а судьбе покорилась. Идите…

Ближе к вечеру Варвара позвала одну из старух, чтобы узнать, чем занимается новая рабыня.

— Вышивает, — ответила прислужница.

— Пусть работает, — согласилась хозяйка. — Что она вышивает?

— Платок. Красными нитками по белому полотну цветы и птицы. Ее надо бить плетьми! Аллах запрещает изображать живое.

— Вы ей сказали об этом?

— Да, но она ответила, что не собирается жить по законам Аллаха.

— Не робки отрепки, но лоскутов боятся, — горько улыбнулась Варвара. — Оставьте ее в покое, пусть пока делает что хочет. Скоро приедет Рифат, а там посмотрим…

Глава 2

Ранним утром по широкой аллее запущенного сада, раскинувшегося в одном из пригородов Рима, медленно прогуливались трое мужчин. Один из них остановился и прислушался:

— Кажется, звонят к заутрене? Ваш приятель опаздывает, синьор Альчиде.

— Да, — согласился Альчиде, нервно пощипывая щегольскую бородку. — Пора бы уж ему появиться.

— Он испугался, — презрительно скривил губы третий, сдувая невидимые пылинки с голубого камзола, богато украшенного вышивкой.

— Вы так думаете, Ридольфо? — заинтересованно обернулся к нему первый мужчина.

В ответ тот, кого назвали Ридольфо, иронично улыбнулся:

— Как видите, его нет, синьор Лацио!

— Если не ошибаюсь, это он. — Альчиде показал в дальний конец аллеи.

Придерживая длинную шпагу, к ним торопливо шел молодой господине темном платье. Единственным светлым пятном в его одеянии были белые страусовые перья на широкополой шляпе.

— Весь в черном, — фыркнул Ридольфо. — Наверно, заранее решил надеть траур?

Остановившись в трех шагах от собравшихся, вновь прибывший снял шляпу и сделал общий изящный поклон.

— Вы заставили вас ждать, синьор Белометти, — мягко укорил его Альчиде.

— Приношу свои извинения, господа. Особенно вам, синьор! Но поверьте, у меня множество дел в вечном городе, а времени не хватает. — Зеленоватые глаза Белометти лукаво блеснули. С озабоченным видом он посмотрел по сторонам: — Где мы приступим к разрешению недоразумения, синьоры?

— Что вы считаете недоразумением? — Ридольфо надменно вздернул подбородок.

— Не нужно так спешить, синьоры, — примирительно улыбнулся Альчиде. — Пойдемте, неподалеку есть прелестная полянка, окруженная густыми кустами. Она достаточной длины и ровная.

— Хорошо, будьте нашим Вергилием, — поклонился Белометти.

— Да, не стоит терять времени, тем более некоторым синьорам его так не хватает, — желчно заметил Ридольфо. — Ведите нас!

Альчиде смело углубился в заросший сад. Взяв под руку Белометти, он оживленно болтал с ним о каких-то пустяках. Следом, отстав на несколько шагов, шли Ридольфо и Лацио.

— У меня к вам большая просьба, — тихо сказал своему спутнику Ридольфо. — Поскольку у нас дуэль двое на двое, оставьте венецианца мне. Мы с ним составим прелестную пару.

Лацио молча кивнул в ответ.

Полянка оказалась именно такой, как обещал Альчиде. Швырнув на траву шляпы, мужчины сняли перевязи и обнажили шпаги, а ножны бросили рядом со шляпами.

— Синьоры, кто из вас окажет мне честь? — Белометти скинул камзол, оставшись в темной кружевной рубашке.

— Я. — Ридольфо взмахнул клинком и срубил тонкую веточку уже успевшей отцвести сирени. — Лацио будет драться с Альчиде. Уцелевшие противники вновь скрестят шпаги. Вы готовы, синьор Белометти?

— Запомните, синьор: мое полное имя — Джакомо дель Белометти. Когда черти в аду спросят, кто вас отправил к ним, вы назовете им мое имя.

— Благодарю, — церемонно поклонился Ридольфо. — Я закажу по вам заупокойную мессу. В свою очередь передайте дьяволам, что вас послал в ад Ридольфо да Камерино.

Безмятежно улыбаясь, Белометти ловко парировал первый выпад Ридольфо. Рядом раздавался звон шпаг Альчиде и Лацио.

Камерино наступал с холодной яростью опытного фехтовальщика, участвовавшего во многих опасных поединках. Желая примерно наказать приезжего венецианца, осмелившегося вчера отпустить при дамах несколько весьма обидных и колких шуточек в его адрес, он решил непременно заколоть нахала. Но сначала ему хотелось увидеть в глазах противника ужас неминуемой смерти, насладиться его беспомощностью и только потом нанести последний удар. Ридольфо имел заслуженную славу опытного дуэлянта, и его шпага, не зная устали, нацеливалась то в горло, то в грудь, то в живот продолжавшего улыбаться Белометти. И эта улыбка еще больше злила Ридольфо.

— Спокойнее, синьор, спокойнее, — парируя удары, приговаривал Белометти. — Неужели вы хотите испортить мою рубашку?

Ридольфо, стиснув зубы, проглотил готовое вырваться проклятие и сделал шаг назад. Черт побери, венецианец недурно владел клинком, и первый натиск не принес успеха. Что ж, попробуем по-другому.

Бросив быстрый взгляд на вторую пару дуэлянтов, Ридольфо увидел, что они лениво пугают друг друга ложными выпадами, не предпринимая активных действий. Ну просто нерадивые ученики в фехтовальном зале. Ладно, сейчас он покончит с Джакомо и займется его дружком Алъчиде. Ведь это именно он привел вчера с собой венецианца.

Теперь Ридольфо стал собраннее и осторожнее. Не делая глубоких выпадов, он старался нащупать слабое место в обороне Белометти, пытаясь достать концом шпаги то до его левого, то до правого бока или, улучив момент, нырнуть под вытянутую руку противника, чтобы пронзить его снизу вверх, — это был старый семейный прием да Камерино, не раз помогавший одержать победу.

Но венецианец вел себя крайне осмотрительно. Его клинок неизменно оказывался именно там, куда целился Ридольфо. Звенела, высекая синеватые искры, сталь, и все приходилось начинать сначала, заплетая тонкое кружево смертельно опасных выпадов.

Ага, вот он, долгожданный момент! Белометти опрометчиво задрал локоть! Ридольфо рванулся вперед и почти сел на шпагат. Молниеносным движением он выбросил клинок вверх, предвкушая, как отяжелеет сталь, войдя в тело проклятого венецианца.

Но его шпага встретила только пустоту. Не удержав равновесия, Ридольфо упал на бок и увидел рядом со своим лицом черные туфли Белометти.

— Давайте руку, синьор, я помогу вам встать, — любезно предложил он. — Или вы подниметесь сами?

— Вы целы? — изумленно уставился на него Ридольфо. Впервые испытанный прием не уложил противника. Уж не заколдован ли венецианец?

— Как видите. Продолжим? Честно говоря, вы доставляете мне удовольствие.

— Я убью тебя! — вскочив на ноги, прошипел Ридольфо.

— Зря вы это сказали. — Красивое лицо Белометти помрачнело. — Я не прощаю тех, кто хочет меня убить. Защищайтесь, синьор! Пока вы только нападали.

Ридольфо едва успел встать в позицию, как сразу же почувствовал, что ход поединка изменился: шпага венецианца казалась живой стальной змеей, она неуловимо быстро отбивала его клинок, отбрасывала в сторону.

— Как вам это нравится, синьор? — Острие шпаги Джакомо легко распороло голубой камзол на груди Ридольфо, но не задело тела. — А вот так?

Звон клинков, резкий выпад, холодный ужас при касании разгоряченного тела отточенной сталью, и камзол распорот на правом плече. Но опять ни капли крови.

— Мы могли все закончить достаточно мирно, — холодно процедил Белометти, — но вы желаете моей смерти, синьор. Поэтому я прошу прощения за все дурное, что причинил вам. Будьте добрым христианином.

— Прощения? — с трудом поспевая отбивать его клинок, обозлился Ридольфо.

— Вы прощаете меня? — продолжая наступать, спросил венецианец. Его зеленоватые глаза хищно сузились, их взгляд показался Ридольфо взглядом палача, оценивающего жертву. О, как бы он хотел сам так смотреть на Джакомо!

— Нет!

Неужели Белометти не знает усталости? Или у него железные икры и мертвая хватка — рукоять шпаги словно приросла к руке? Где он научился так дьявольски искусно владеть клинком?

— Нет? Жаль! И все же простите меня, Ридольфо. И… прощайте!

Альчиде и Лацио давно перестали фехтовать. Они, как зачарованные, следили, за поединком, напрочь забыв о недавней вражде. Да и была ли она между ними?

Клинок венецианца начал все чаще мелькать перед глазами Ридольфо, и тот уже никак не поспевал защищаться, все больше и больше поддаваясь паническому страху. Если раньше он шутя делал с противниками все, что ему заблагорассудится, то сейчас с ним играли так, как сытый кот играет с несчастной мышкой. А ведь совсем недавно грезилась легкая победа в очередной дуэли, и грудь распирало тщеславное желание проучить Белометти, заставив навсегда окаменеть его острый язык.

Белометти отступил, давая Ридольфо возможность немного отдышаться. И тот воспользовался этим, чтобы перехватить инициативу. Отбив клинок венецианца, он сделал выпад и почувствовал толчок в грудь — легкий, почти неощутимый. Но ноги вдруг подкосились, в глазах потемнело, шпага выпала из ослабевшей руки. Ридольфо словно споткнулся и мягко осел на землю.

— Помилуй мя… — Белометти гнусаво пропел первые слова поминальной молитвы и обернулся к изумленным Альчиде и Лацио. — Вы закончили, синьоры?

— Да, — быстро ответил Лацио.

— В таком случае, синьор, вы примете мои извинения или хотите скрестить со мной шпаги?

— Я принимаю ваши извинения, синьор Белометти, — не сумев скрыть вздох облегчения, церемонно поклонился Лацио.

— Надеюсь, мы станем добрыми друзьями. — Ласково улыбнувшись, Джакомо протянул ему руку.

Обменявшись рукопожатием с венецианцем, Лацио подошел к телу Ридольфо, опустился на колени и перевернул его на спину. На него глянули остановившиеся глаза на побелевшем лице. Из угла рта сочилась тонкая струйка крови, а на груди темнело маленькое бурое пятнышко.

— Прямо в сердце, — прошептал Лацио.

— Вы возьмете на себя горькую обязанность сообщить его семье? — застегивая камзол, спросил Джакомо.

— Да, но…

— Но? — недоуменно поднял брови венецианец.

— Семья да Камерино, — начал Лацио и замялся. — Не знаю, как это вам получше объяснить…

— Они славятся дурным нравом и мстительностью, — закончил за него Альчиде. — Ридольфо был известным забиякой и дуэлянтом. Поэтому я изрядно поволновался за вас.

— Пустое, — пренебрежительно отмахнулся Белометти. — Мы вполне могли мирно разойтись, если бы он не жаждал моей крови. Но поймите меня правильно, синьоры, я не могу сам сообщать близким Ридольфо, что заколол его в поединке.

— Не в этом дело, — поднимаясь с колен, сказал Лацио. — Думаю, вам лучше всего сегодня же покинуть Рим. Да Камерино способны на все, и семья их многочисленна.

— Вот как, — с сожалением причмокнул губами венецианец. — К несчастью, мой отъезд зависит не только от меня. Тем не менее, я признателен вам за предупреждение. Как говорили древние, кто предупрежден, тот не побежден. До свидания, синьоры! Дела вынуждают меня вернуться в Рим как можно скорее.

Перекрестившись, он поклонился телу, сделал прощальный жест и неслышно исчез в кустах.

Лацио проводил его взглядом и обернулся к недавнему противнику:

— Послушайте, Альчиде, вне сомнения, синьор Белометти человек ловкий, однако я действительно за него опасаюсь.

— Чего? Мстительности да Камерино? Да, по всей вероятности, вам не удастся скрыть, кто убил их родственника. Впрочем, лучше предоставим выпутываться из этой истории самому Белометти. Поверьте, он не только ловкий, но и весьма опасный человек.

— Я это успел заметить, — вздохнул Лацио. — Мне не хотелось бы иметь его в числе своих врагов.

— Что до меня, — Альчиде нахлобучил шляпу, — то я сегодня же уезжаю, чтобы переждать недельку-другую где-нибудь в сельской глуши. Прощайте, синьор Лацио! Как только я доберусь до таверны, где мы оставили слуг, тотчас пришлю их вам на помощь.

Он взял шпагу под мышку, быстро зашагал к аллее и вскоре выбрался на проезжую дорогу.

Оставшись один, Лацио прикрыл тело Ридольфо плащом и в ожидании слуг принялся расхаживать по поляне, размышляя о том, чем, в конце концов, закончится сегодняшняя дуэль для заезжего венецианца.

Во второй половине того же дня синьор Белометти появился на узкой улочке неподалеку от церкви Санта Тринита деи Монте. Утренний траурный наряд он сменил на белую кружевную рубашку и светло-желтый камзол, расшитый серебром. На голове его красовалась белая шляпа с пером, а у бедра висела длинная шпага. Стараясь держаться на теневой стороне улицы, он отыскал нужный ему дом и постучал в калитку глухих ворот висевшим на медной цепочке изящным молотком.

Гостя ждали: калитка немедленно распахнулась, и, шагнув через порог, Белометти очутился в прохладном дворике, окруженном крытой галереей. Среди кустов роскошных роз тихо журчали струи мраморного фонтана. Казалось, здесь не властна удушающая жара, царившая в вечном городе.

— Синьор дель Белометти? — почтительно осведомился рослый чернобородый привратник, похожий на отставного солдата.

— Да, — приветливо улыбнулся Белометти, — я пришел к отцу Паоло.

— Вас ждут. — Бородач закрыл калитку на массивный засов и повел гостя в дальний конец галереи.

Навстречу им вышел высокий худой человек в грубой монашеской рясе с большим капюшоном, откинутым на спину. Ряса была подпоясана толстой веревкой, на которой висели длинные четки из кипарисового дерева. Белометти снял шляпу и подошел под благословение. Привратник неслышно удалился.

— Рад видеть тебя. — Аскетичное лицо монаха озарилось мимолетной улыбкой. — Устал от жары? На берегах ваших каналов сейчас, наверно, прохладнее?

— Да, в Риме жарко, — осторожно согласился Белометти. Когда встречаешься с высокопоставленным иезуитом, всегда лучше не перечить, меньше говорить и больше слушать.

— Есть страны, где еще жарче, — перебирая узловатыми пальцами четки, заметил монах, — а есть такие, где на земле очень долго лежит снег, как на вершинах наших гор. Представляешь, больше половины года все покрыто льдом.

Иезуит вздохнул и покосился на гостя, которого явно заинтересовало упоминание о северных странах.

Воспитанный иезуитами, Белометти многое от них перенял, прекрасно изучил их повадки, не говоря уже о том, что они сами долго и старательно обучали его различным наукам и премудростям, стараясь как можно лучше подготовить юношу к избранному ими для него нелегкому поприщу тайного агента "псов господних". Много лет назад мальчик из обедневшей дворянской семьи привлек внимание ордена. Подросток отличался быстрым умом, способностью к языкам, ловкостью и отменным здоровьем. Старый дель Белометти был только рад, когда ему предложили бесплатно отдать сына для получения образования в иезуитский коллегиум, славившийся набожностью и ученостью. Он подумать не мог, что монахи любовно и заботливо воспитают из Джакомо мастера тайных интриг, научат владеть словом, ядом и клинком.

Юный Джакомо оказался прилежным учеником, и его заметил сам отец Паоло, руководивший огромной сетью шпионов-иезуитов. Суровый аскет приблизил к себе молодого венецианца и начал давать ему кое-какие поручения, с которыми тот блестяще справлялся. В результате денежные дела семьи дель Белометти значительно улучшились, а Джакомо стал одним из доверенных лиц венецианской разведки, славившейся хитроумием, цинизмом, изощренной жестокостью и неразборчивостью в средствах для достижения цели. Это была серьезная школа.

И вот приказ прибыть в Рим, к отцу Паоло. Сейчас здесь, в тихом тенистом дворике, Джакомо узнает, что ждет его впереди. И скажет об этом сам отец Паоло. Нужно только набраться терпения, не торопить события. Но как хочется поскорее узнать!

— Далеко отсюда, среди снегов и дремучих лесов, живут московиты, — после долгой паузы сказал иезуит. — Ты знаешь об их стране?

Джакомо молча кивнул. Монах спрятал в углах губ довольную улыбку: ни один мускул не дрогнул на лице его воспитанника, а ведь наверняка тот подумал, что ему предстоит ехать в далекие северные края.

— Мы обеспокоены, — ровным голосом, продолжал отец Паоло, — что не удалось принести на Русь свет истинной католической веры. Поляки уже были в Москве, но московиты выгнали их и убили царя Дмитрия, посаженного на престол польскими магнатами. Русские объявили его самозванцем. Недавно московиты вновь воевали с поляками, воевали неудачно, и теперь зализывают раны.

— Вы хотите насыпать им на раны соли? — усмехнулся Джакомо.

— Хочу, — не стал скрывать иезуит. — Московиты становятся очень опасны.

— Опасны? — сделав вид, что ослышался, переспросил Джакомо. — Насколько я знаю, их земли далеко от Рима.

— Да, далеко. Но посмотрим на них с другой, неожиданной стороны. Когда русские изгоняли поляков, князь Пожарский создал самую передовую в Европе армию, даже с полковой артиллерией! Пусть сейчас эта армия пришла в упадок, но московиты памятливы. Очевидцы свидетельствуют, что храбрость русских в бою подобна храбрости римских легионов, непоколебимое мужество и беззаветная готовность выполнить свой долг.

— Вы не преувеличиваете? — испытующе посмотрел на наставника Белометти.

— К сожалению, нет, — вздохнул отец Паоло. — Я дорого бы дал, чтобы это было преувеличением. Верные Папе люди есть при дворе каждого властелина. Есть они и рядом с царем московитов. Поэтому мы знаем многое. Славяне мечтают объединиться — вот что страшно! Однажды, объединившись, они вырубили тевтонских крестоносцев под Грюнвальдом!

— Я читал об этом, — заметил Джакомо — Битва была ужасная.

— Ужасная — не то слово. Два русских полка из Смоленска погибли, но не отступили ни на шаг. Представляешь? Вот что бывает, когда славяне объединяются.

Иезуит замолчал и сгорбился, словно под тяжестью невеселых мыслей, которые он постоянно вынужден носить в себе, не имея возможности ни отбросить их, ни передать кому-либо. Даже походка его стала старческой, шаркающей. Опираясь на руку Джакомо, отец Паоло прохаживался по галерее и думал, стоит ли посвящать питомца в непростые перипетии отношений католического мира со всеми славянами, и особенно с этой новой, набирающей силу Державой, называемой Московией? Пусть русские пока еще не встали твердо на ноги, но опасность ощутимо зреет год от года, и не дай Бог увидеть поднявшегося во весь рост могучего северного исполина!

Да, славяне мечтают об объединении. И скоро католическая Польша не сможет удержать значительную часть своих владений — они, несомненно, отойдут к русским. Шестнадцать лет назад митрополит Украины Иов Борецкий уже посылал в Москву луцкого епископа Исаакия Борискевича с советниками для переговоров об объединении. Тогда удалось помешать этому и сохранить под сенью католического креста многие земли. А что будет дальше?

— Болгары и сербы ждут помощи да Московии в борьбе с турками, — глухо сказал иезуит. — Украина жаждет перейти под руку московитов. Русский царь натравливает волков степей — казаков — на Крым и Польшу. Там все бурлит, как кипящая на сильном огне похлебка.

— Казаки? — недоуменно поднял брови Джакомо. — Это войско московитов?

— Ты почти угадал, — скрипуче рассмеялся Паоло. — Это вольные всадники южных равнин, постоянно воюющие с турками и татарами. Современные скифы. Они тоже славяне и служат Московии… Кстати, поляки тоже славяне. Нам надо, чтобы они забыли об этом! Они католики! И мы не можем позволить им объединиться с русскими для борьбы против турок. Это привело бы к ужасным последствиям.

Внимательно слушавший Белометти терялся в догадках. Что ему прикажут? Ехать в Польшу? Говорят, женщины там прекрасны до умопомрачения, а мужчины готовы по любому поводу вызвать на поединок. Что ж, с женщинами он быстро находил общий язык, а поединки — дело привычное, уже не один противник дела, которому он, Джакомо, преданно служил, вызванный на дуэль по указке отцов иезуитов, упокоился в земле. Не зря же его отправляли учиться к лучшим фехтовальщикам Европы! Или придется скакать в Московию? Жить среди диких скифов, одеваться в звериные шкуры? Прикажут — поедешь!

— Разве не благое дело борьба с турками? — решил пустить пробный шар Джакомо. — Ведь крестоносцы так и не отвоевали гроб Господень.

Отец Паоло остановился и покачал головой, словно услышал лепет неразумного ребенка.

— Никколо Макиавелли сказал: мораль и политика живут на разных этажах. — Он назидательно поднял палец. — А крестовых походов больше нет, мой мальчик. Я мечтаю о том, чтобы над Балканами вместо полумесяца сиял католический крест, а не православный! Рука Папы должна осенять благословением славянские народы, поэтому нужно помешать усилению московитов.

"Сейчас он перейдет к главному, — понял Белометти. — До этого он просто вводил меня в курс дела".

Иезуит нахмурил кустистые брови, цепко прихватил Джакомо за локоть и притянул его ближе.

— Казаки захватили сильную турецкую крепость Азов. Если царь московитов возьмет ее себе, русские получат выход к теплым морям! Но для нас не так важно, возьмет он ее или нет. Важно другое: славяне наступили на больную мозоль туркам и крымскому хану. Должна начаться война. Обязательно должна! Пусть турки ударят по Московии с юга, а поляки — с запада! Пусть никто никому не захочет уступать! Война! Московиты не выдержат двойного удара.

Почти оттолкнув Белометти, иезуит засмеялся, запрокинув голову с выбритой на затылке тонзурой. В глазах его мелькнул хищный огонек.

"Не сумасшедший ли он? — внезапно пришла в голову Джакомо крамольная мысль — Сидит тут, в тихом римском дворике, и, как на шахматной доске, передвигает королей, султанов, ханов, натравливая одни народы на другие и мечтая разжечь страшную войну. Но передвигает лишь в своем воспаленном воображении, давно оторвавшись от реальности жизни и считая реальным только свой бред".

— Тебе плыть в Константинополь. — Отец Паоло резко оборвал смех. — В Польше найдется, кому подтолкнуть короля к войне, а ты должен хорошо поработать у турок. Мне доносят, что трон султана Мурада шатается, многие османские паши хотят похода на Московию. Держи! — Порывшись в складках сутаны, он достал перстень.

Белометти принял его и начал разглядывать. На оправленном в золото бледно-синем камне был вырезан апостол Петр с ключами от райских врат в правой руке. Слева от фигуры святого — папская тиара, а справа — начальная буква имени правящего Папы.

— Почти перстень Рыбака, — усмехнулся иезуит. — В турецкой столице тебя ждет синьор Рибейра. Отдай ему перстень, и он подскажет, что и как тебе делать.

— Когда нужно отплыть? — Джакомо надел перстень на палец.

— Сегодня вечером. Корабль уже готов Тебе не стоит задерживаться в Риме.

"Он знает о дуэли, — понял Белометти. — Нет, Паоло не сумасшедший. Может быть, фанатик, но не сумасшедший".

— Всего лишь долг чести, — смиренно опустив глаза, начал оправдываться он. — У меня не было намерений убивать да Камерино.

— Какая досада, — с притворным сожалением язвительно заметил монах. — Несчастный случай? Бедняга сам напоролся на твою шпагу и умер?

— Почти так… Он как одержимый стремился заколоть меня. Естественно, я не мог ему этого позволить.

— Ты не мог его обезоружить? Почему каждая твоя дуэль непременно заканчивается смертью противника?

— Я не совсем вас понимаю, — недоуменно пожал плечами Джакомо. — Ридольфо прекрасно владел клинком, и, если бы не моя ловкость, вам бы пришлось служить заупокойную мессу по несчастному Белометти. Наверняка он был одним из лучших фехтовальщиков Рима.

— Это так, — недовольно поджав губы, согласился иезуит.

Какая злая ирония судьбы! В поединке сошлись две шпаги, тайно служившие ордену, и вот осталась одна. Непростительная оплошность шпионов, слишком поздно предупредивших о дуэли, а ведь ее можно было не допустить. Остается утешиться тем, что в живых остался лучший, а новые мастера клинка, готовые служить ордену, найдутся.

Конечно, не стоит посвящать Джакомо в эти подробности, самое правильное — поскорее отправить его подальше отсюда.

— Это так, — повторил отец Паоло. — Но не забывай: мы живем в цивилизованной стране, где есть власти и закон! Ладно, сделанного все равно не воротишь… Вечером в известном тебе месте на набережной будет ждать лодка. Скажешь ее хозяину, что завтра тебе нужно быть на Сицилии. Он доставит тебя на корабль "Четыре коня". Капитан предупрежден и выйдет в море, как только ты ступишь на палубу. В турецкой столице отыщешь Рибейру и отдашь ему перстень. Где живет Вейга Рибейра, скажет капитан.

"Четыре коня? — подумал Белометти. — Четыре медных позолоченных коня стоят на фронтоне церкви Святого Марка, покровителя Венеции. Счастливое предзнаменование! Этих коней вывезли некогда из Константинополя разграбившие его крестоносцы. А раньше столицу султанов называли вторым Римом. Будем надеяться, что эти кони принесут меня к победе".

— Удачи тебе, мой мальчик. — Иезуит обнял Джакомо, потом отстранил и заглянул в глаза. — Ты едешь из Рима в Рим.

— Вы угадали мои мысли, святой отец.

— Будь осторожен, настойчив и не стесняйся в средствах. Я приготовил тебе кое-что.

Паоло трижды громко хлопнул в ладоши. Открылась неприметная дверь в стенной нише, и появился неопределенного возраста человек в скромном зеленом камзоле. В левой руке он держал внушительных размеров шпагу с простой медной рукоятью, а правой прижимал к себе окованный железом дорожный ларец из темного дуба.

— Это Гравино, — представил его монах. — Он может быть кем угодно: солдатом, бродячим фокусником, телохранителем, моряком, лекарем, звездочетом, хитрым шпионом, купцом. Гравино владеет множеством профессий и говорит на языках всех народов Средиземноморья. Ты возьмешь его с собой. Даю тебе право использовать его по своему усмотрению.

"Приставил ко мне соглядатая, — рассматривая шпиона, решил Белометти. — Надо избавиться от него под благовидным предлогом. Но не сейчас. Отказаться от общества этого синьора означает навлечь на себя подозрения".

Ничем не примечательное лицо Гравино выражало равнодушную готовность выполнить любое приказание. Повинуясь знаку иезуита, он снял со своей шеи висевший на цепочке ключик, отпер замок ларца и откинул крышку. Взору Джакомо предстало несколько мешочков из тонкой кожи, туго затянутых у горловины шелковыми шнурками. Взяв один из мешочков, отец Паоло развязал шнурок:

— Здесь жемчуг, в других золото, драгоценные камни. — Он бросил мешочек в ларец и захлопнул крышку. — Делай подарки нужным людям, покупай их благорасположение, заставь плясать под твою музыку. Ты знаешь, чего должен добиться. Иди, Гравино, подожди у ворот.

Гравино молча поклонился, запер ларец, взял его под мышку и удалился.

— Не слишком-то он разговорчив, — усмехнулся Джакомо.

— Зато надежен, — заверил монах. — По правде говоря, тебе лучше поскорее покинуть Рим. Даже моего влияния может оказаться недостаточно, чтобы оградить тебя от мщения семьи да Камерино.

Белометти молча расстегнул камзол, развязал ленты кружевного жабо и обнажил грудь. Отец Паоло увидел переливающиеся синеватым блеском кольца обтянувшей тело тонкой кольчуги.

— Я редко снимаю ее, — приводя одежду в порядок, сказал молодой человек. — И потом, нас теперь двое.

— Хорошо, иди! — Иезуит ласково погладил его по плечу и слегка подтолкнул. — О том, как идут дела, сообщай через Рибейру.

Джакомо поцеловал руку монаха и, не оглядываясь, пошел по галерее. Рим уже стал для него частичкой прошлого. Еще несколько часов он будет назойливо напоминать о себе, a потом под ногами закачается палуба корабля, и вскоре перед ним откроется новый мир.

Прощай, вечный город! Прощай, отец Паоло, прощайте, гордые синьоры и прекрасные синьорины! Впереди манящий и загадочный Босфор…

До гостиницы, где остановился Белометти, добрались без происшествий. По дороге Гравино постоянно держался на шаг позади Джакомо, словно прикрывая его со спины. Поднявшись в свою комнату, венецианец отстегнул шпагу и предложил новому знакомому располагаться. Гравино обошел комнату, выглянул в открытое окно, выходившее на оживленную улицу, потом уселся на стул и поставил у ног ларец.

Разглядывая своего неожиданного спутника, Белометти попытался определить его возраст и национальность, но вскоре отказался от этого занятия. Гравино мог быть уроженцем любой страны: темные, но не черные волосы, карие глаза, правильные черты загорелого лица, не имевшего особых примет. Кто он: грек, испанец, француз, итальянец? Или его родина где-то на Балканах?

Сколько ему лет? Явно не юноша, но и не старик, судя по гладкой коже лица и крепким рукам, привычным к оружию и любой работе. Однако его руки не похожи ни на руки крестьянина, ни на руки солдата или моряка. Да, отец Паоло сделал на прощание загадочный подарок. Вдруг Гравино, ко всему прочему, еще и глухонемой?

— Предлагаю отобедать и собираться в путь. Согласны? — Джакомо бросил быстрый взгляд на Гравино.

Тот в ответ согласно кивнул, взял со стола колокольчик и позвонил.

— Принеси жареную пулярку, рыбу, тушеное мясо, паштет, пирог, овощи, красного и белого вина, — велел он появившейся служанке. — И побольше фруктов.

Ел Гравино много и жадно, обильно запивая трапезу вином. Около его тарелки уже громоздилась куча костей, а он все подкладывал и подкладывал себе большие куски нежного паштета, толстые ломти мяса, отрезал пирога, без устали работая крепкими челюстями.

— Я вижу, вы долго постились? — с улыбкой заметил сидевший напротив Джакомо.

— Я? М-м-м… — Гравино отложил обглоданное крылышко пулярки и налил себе еще вина. — Впереди дорога, поэтому стоит поесть впрок. Кстати, здесь прилично готовят.

— Где вы родились? — прямо спросил Белометти.

— Почему это вас интересует? — Гравино оторвался от пирога. — Я же не спрашиваю, откуда вы родом?

— В этом нет секрета, — засмеялся Джакомо. — Я родился в прекрасной Венеции.

— А меня произвели на свет далеко отсюда, среди высоких гор. Вряд ли вам знакомо название этого местечка, — ответил Гравино. — К тому же я давно не был в родных краях.

— У вас там остались близкие?

— Да, жив отец, есть сестра… Кстати, уже смеркается. Кто доставит ваш багаж на набережную?

"Уходит от разговора, — понял Джакомо. — Тертый малый! Нет, голубчик, долго терпеть твое общество я не намерен. У меня достаточно собственных тайн, и я не намерен заниматься разгадыванием чужих".

— Мой слуга, Руфино, — ответил он на вопрос Гравино. — Хозяин гостиницы даст нам тележку, а его племянник заберет ее, когда мы отплывем. А где ваши вещи?

— На корабле, — пояснил шпион.

На набережную отправились уже в темноте. Впереди, освещая путь факелом, шел племянник хозяина гостиницы и вел под уздцы запряженного в тележку ослика. Рядом, придерживая поклажу, семенил Руфино, пожилой слуга Белометти. Замыкали маленькую процессию Джакомо и мрачный Гравино, недовольный тем, что на улицах слишком темно. Несколько раз встревоженно оглянувшись, он шепнул:

— Кажется, за нами кто-то идет.

Джакомо быстро обернулся, но улица была пуста. На мостовой лежали полосы слабого света, падавшего из окон, да покачивались на слабом ветру редкие фонари.

— Вам показалось.

— Нет, — упрямо возразил Гравино. — Я видел одетого в черное человека, который спрятался за углом, как только я оглянулся.

— Какой-нибудь повеса отправился на свидание к красотке — Белометти попытался обратить все в шутку.

— Не думаю, — буркнул шпион.

Звонко цокая копытцами по камням мостовой, ослик миновал слабо освещенный перекресток и потянул тележку в узкую улочку, ведущую к набережной. Свет факела в руке племянника хозяина гостиницы казался линялым куском красной ткани, совершенно не способным разорвать окружающий мрак. И вдруг из этого мрака появилось несколько фигур, закутанных в широкие темные плащи.

— Берегись! — Гравино обнажил шпагу.

Одна из фигур взмахнула рукой, и Джакомо получил такой сильный удар в грудь, что не устоял на ногах и отлетел к стене дома, больно стукнувшись об нее спиной. А рядом уже зазвенела сталь — трое неизвестных наседали на Гравино, едва успевавшего одной рукой отражать яростные атаки, другой он прижимал к себе заветный ларец отца Паоло.

Пытаясь подняться, Белометти увидел, что к нему бросились еще двое закутанных в плащи мужчин. Один был вооружен шпагой, а другой размахивал длинным кинжалом, явно намереваясь всадить его в грудь Джакомо.

— На помощь, убивают! Стража! — В ужасе дребезжащим старческим тенорком вопил Руфино, но вокруг все словно вымерло. Племянник хозяина гостиницы шустро юркнул под тележку и не подавал признаков жизни.

Белометти выхватил из кармана маленький двуствольный пистолет и, почти не целясь, выстрелил. Мужчина со шпагой схватился руками за живот и рухнул на мостовую.

— Свиньи! Подлецы! — выкрикивал Гравино, орудуя шпагой. Из раны на его голове тонкой струйкой стекала по щеке кровь.

Вооруженный кинжалом убийца метнулся в сторону, опасаясь нового выстрела, но пистолет в руках Джакомо дал осечку: сухо щелкнув по кремню, курок не высек искры. Однако тех мгновений, пока нападавший медлил, хватило Белометти, чтобы вскочить и выхватить шпагу. Отбросив бесполезный пистолет, он ринулся на противника и заставил его отступить. Тянуть не имело смысла, поскольку Гравино уже теснили и ларец могли захватить грабители. Джакомо сделал быстрый выпад и пронзил руку убийцы, сжимавшую кинжал. И тут же, молниеносно вскинув клинок, проткнул ему горло.

— Держитесь! — крикнул он Гравино. — Я уже здесь.

Нападавшие на Гравино разделились: один по-прежнему пытался завладеть ларцом, а двое других бросились на Белометти. Подняв шпагу убитого, Джакомо взял ее в левую руку, и смело вступил в бой, фехтуя обеими руками.

— Ну, живей, ребята, живей! — поддразнивал он нападавших. — Вас двое, а я всего один!

Мужчины в черных плащах оказались далеко не новичками, и Белометти подумал, каково же пришлось Гравино, когда тот в одиночку сдерживал натиск трех головорезов. Они беспрестанно кружили возле Джакомо, заставляли его вертеться волчком, отбивая неожиданные атаки то справа, то слева, всячески стремились зайти ему за спину, и приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтобы не дать им нанести предательский удар.

Руфино уже осип от крика, но по-прежнему никто не спешил на помощь, ни в одном окне не зажегся свет, нигде не хлопнула дверь.

Джакомо чувствовал, как нарастает боль в груди — там, куда пришелся первый удар. Чем его ударили? Кажется, убийцы были еще недостаточно близко, чтобы достать до него шпагой, а выстрела он не слышал. В любом случае спасла надетая под камзол кольчуга. Но эта пляска смерти тоже не может продолжаться бесконечно! "Черные плащи" стараются измотать его, сделать легкой добычей для своих клинков. Они пришли за жизнью Джакомо и не уйдут, пока не возьму ее или не отдадут свои. Или им нужен ларец? Но откуда они могли узнать, что в нем?

Отбив очередную атаку, Белометти прижался спиной к стене: хватит вертеться, надо заканчивать! Ему не хотелось получить ранение в случайной уличной схватке, ведь впереди такие важные дела. Он уже устал за долгий, полный событий день, начавшийся напряженным поединком. Вращая перед собой клинки, Джакомо сделал выпад и шагнул в сторону. Уловка удалась, обманутые противники качнулись вслед за ним. Этого он только и ждал. Молниеносно скрестив шпаги, он сделал новый выпад и успел достать одного из нападавших, рубанув по руке.

— О, мадонна! — вскрикнул тот, согнувшись от боли.

— Теперь так! И вот так! — Джакомо одним ударом клинка отбил направленную ему в грудь шпагу, другим насквозь пронзил ночного убийцу и, догнав пытавшегося скрыться в темноте второго противника, раскроил ему череп.

Как там Гравино? Еще держится? Обернувшись, Белометти увидел, что шпион стоит над телом поверженного врага, вытирая окровавленный клинок. Схватка закончилась.

— Скорее к лодке, — заторопился Гравино. — Здешние стражники имеют отвратительную привычку появляться в самый неподходящий момент, а я не хочу ночевать в кордегардии.

— А ларец? — охрипшим голосом спросил Джакомо.

— Вот он, — ласково похлопал по ларцу шпион.

— Слава святой деве! — На дрожащих ногах подошел Руфино и отшатнулся, заметив пятна крови на камзоле хозяина. — Вы целы? Откуда кровь?

— Это чужая, — отмахнулся Белометти — Что у вас с головой, Гравино?

— Пустяк, слегка царапнули клинком. А где племянничек хозяина гостиницы? — озадаченно спросил он и заглянул под повозку. — Ослик здесь, а парень исчез.

— Сбежал, — предположил Белометти — Давайте и мы уносить ноги, пока не явилась стража или не прибежали дружки разбойников.

— Это брави, наемные убийцы, — Гравино взял ослика под уздцы. — Я, признаться, не на шутку перепугался, когда на меня насели трое этих молодцов, а вы валялись у стены.

— Интересно, чем это они меня саданули? — потирая ушибленную грудь, грустно усмехнулся Белометти, шагая рядом с тележкой.

— Скорее всего, метнули нож. Вон, кажется, и наш лодочник. — Гравино показал на прохаживавшегося около реки сутулого мужчину.

— Эй! — окликнул его Белометти. — Вы хозяин лодки?

— Я, синьор. Что вам угодно?

— Мне завтра нужно быть на Сицилии.

— Грузитесь. Сейчас зажгу фонарь. — Лодочник чиркнул кресалом, и на конце фитиля в масляном фонаре заплясал маленький огонек. — Я уж заждался, а тут еще стреляли неподалеку. Случилось чего?

— Все в порядке, приятель, — похлопал его по плечу Гравино — Лучше помоги уложить вещи.

Забравшись в лодку, Белометти устроился на носу и укрылся поданным ему Руфино плащом. Когда маленькое суденышко вышло на середину реки и подняло парус, он уже сладко спал.

Приняв пассажиров на борт, корабль тут же вышел в море. Капитан — живой, разговорчивый неаполитанец — предоставил Белометти отдельную каюту на корме, и он завалился на койку, надеясь, что отдых восстановит его силы, и боль в груди утихнет. Но утром он едва смог подняться. Гравино посмотрел на багрово-синий кровоподтек, расплывшийся ниже левого плеча венецианца, и покачал головой.

— Вас спасла кольчуга. Считайте, что заново родились.

Джакомо осторожно потрогал кончиками пальцев больное место и скривил губы в усмешке, — похоже, он заново родился дважды в один день сначала утром, когда сумел остановить бешеный натиск Ридольфо да Камерино, а потом вечером, когда уцелел в схватке с брави.

— Ничего, поставим компрессы и примочки. Главное, ключица не сломана, — успокоил его шпион — Денька два придется полежать.

Расстроенный Руфино хлопотал вокруг хозяина, менял компрессы и ставил примочки, поправлял подушки. Трудно сказать, что сыграло решающую роль: примочки и компрессы, заботы Руфино, железное здоровье самого Белометти или подогретое вино с пряностями, которым угощал капитан, но на следующий день он почувствовал себя значительно лучше и вышел на палубу.

Свежий ветер наполнял паруса. Над кормой хлопало полотнище папского флага — желто-белого, с перекрещенными ключами Святого Петра. Далеко в стороне, по правому борту, почти сливаясь с линией горизонта, темнела полоска берега.

— Сицилия, — объяснил капитан — Мы уже прошли пролив.

Сегодня веселый неаполитанец выглядел хмурым и озабоченным. Сославшись на дела, он оставил Белометти и поднялся на мостик. Вскоре раздались резкие команды, заорал боцман, и матросы с обезьяньей ловкостью начали карабкаться по вантам, ставя новые паруса. Корабль заметно прибавил ход.

— Сколько нам еще идти до турецких берегов? — спросил Белометти у появившегося на палубе Гравино.

— Это зависит от множества обстоятельств, — загадочно ответил тот. — Видите?

Он показал на едва различимое светлое пятнышко за кормой. Оно неуловимо для глаза меняло свои очертания и, казалось, вырастало из волн, становясь все больше и больше.

— Парус? — неуверенно предположил Джакомо.

— Вот именно, парус, — кивнул шпион — Но чей? Здесь полно пиратов, и наш капитан с раннего утра не знает покоя.

— Что он намерен предпринять?

— Ждать, — пожал плечами Гравино. — Что ему еще остается? Мы узнаем, чей это корабль, только когда он подойдет ближе.

Белометти невольно поежился, как будто его пронизал холодный ветерок, внезапно налетевший с моря. Пираты? Вполне может быть. Властители Алжира, Туниса, Египта и Марокко имели целые флотилии быстроходных, отлично вооруженных кораблей, команды которых, подобранные из отчаянных головорезов, поставляли рабов на средиземноморские невольничьи рынки. Печально знаменитый Бадестан — крупнейший невольничий рынок Алжира — уже не одну сотню лет бесперебойно работал несколько дней в неделю. Как правило, перед попавшим туда в качестве товара европейцем, открывался не слишком широкий, выбор: либо принять ислам, либо стать гребцом на мусульманской галере.

Конечно, оставалась надежда на выкуп или помощь миссионеров, но предводители пиратов охотно брали на свои корабли врачей, опытных моряков, корабельных артиллеристов, плотников и мастеров-конопатчиков. Однако Джакомо не умел лечить людей, управлять парусами, стрелять из пушки и держать в руках топор. В этом отношении Гравино был в значительно лучшем положении. Правда, и он вряд ли жаждал встречи с кровожадными берберами или тунисцами. Впрочем, встреча в открытом море с турецким кораблем ничуть не лучше.

Между тем парус за кормой все больше и больше вырастал, словно поднимался из морской пучины. Наверняка неизвестный корабль был значительно быстроходнее, чем "Четыре коня".

— Скоро все решится, — нервно зевнул Гравино — Через несколько часов они нас настигнут.

— Почему мы не подойдем к берегу? — заволновался Джакомо. — Ведь до него не так далеко!

— Не успеем. Кроме того, здесь скалистое побережье и мало удобных бухт. И где гарантия, что пираты не останутся караулить нас, спрятавшись за каким-нибудь мысом.

"Жаль, что наши кони не впряжены в колесницу Посейдона, — грустно подумал Белометти — Гравино прав, сейчас остается только ждать. Но сколько ждать и чего?"

Пираты изобретательны: приблизившись к жертве, они бросали за корму своего быстроходного корабля плавучий якорь из бревен. Подобно гигантскому плугу, он бороздил поверхность моря, замедляя бег корабля морских разбойников по волнам. Не управляя парусами, не настораживая жертву, пираты держались от нее в отдалении — выжидали удобного момента для нападения. Тогда раздавался залп из пушек, в борт вцеплялись абордажные крючья…

От невеселых размышлений Джакомо отвлек Руфино, передавший приглашение капитана на обед. За столом в большой каюте уже сидели сам капитан, его первый помощник, капеллан и Гравино.

— Будем уповать на милость пресвятой девы Марии, — благословив трапезу, вздохнул капеллан.

— У нас мало пушек, — ни к кому не обращаясь, заметил помощник капитана.

Гравино, по своему обыкновению, молча ел, жадно поглощая угощение и обильно запивая его вином.

— У нас есть шанс оторваться? — решился спросить Джакомо.

— Всегда есть хоть один шанс, — с видом обреченного ответил капитан. — По крайней мере, я сделаю все возможное.

Он вышел из каюты и поднялся на мостик, но через несколько минут вернулся. Не говоря ни слова, налил вина в большой кубок и одним духом опорожнил его.

— Спасены! — Лицо неаполитанца сияло радостью. — Это испанцы!

Все бросились по трапу наверх. По левому борту их обгонял красный многопушечный военный корабль под пурпурно-золотым испанским флагом с изображением распятого Христа. Капеллан воздел руки и начал читать благодарственную молитву.

— "Сан-Себастьян", — вслух прочел название корабля Гравино.

— Вам доводилось бывать в Испании? — невзначай поинтересовался Белометти.

— Где я только не бывал, — усмехнулся Гравино.

— И в Константинополе?

— Скоро вы увидите его своими глазами.

И действительно, через несколько дней на горизонте появились минареты Айя-Софии…

Вейга Рибейра оказался маленьким, толстым, очень подвижным и веселым человеком. Он радушно встретил Белометти в своем доме, стоявшем неподалеку от порта, и, рассыпаясь в любезностях, проводил в дальние комнаты, где было прохладнее. Там он церемонно усадил гостя в кресло, приказал подать прохладительные напитки и восточные сладости.

— Восток! Ах, Восток! — Пухлые пальцы хозяина дома прищелкнули, как кастаньеты. — Вы раньше не бывали в Константинополе? Нет? Интересный город, много любопытного. Представляете, дома строят не выше двух этажей, поскольку у янычар нет длинных лестниц, а именно они тушат все пожары в столице султана. Заодно грабят имущество погорельцев.

Он подвинул ближе к гостю блюдо с фруктами и рассмеялся. Но его пытливые глаза, прятавшиеся под набрякшими веками, смотрели настороженно.

— Здесь всегда жарко? — отщипнув ягодку винограда, поинтересовался Джакомо.

— Жарко? — переспросил Вейга. — Я бы сказал, тепло. Вообще-то в Константинополе нет погоды, здесь есть только два ветра: северный и южный. Они все и определяют. Кстати, вы говорите по-турецки? Ах, говорите. Прекрасно. Тут не слишком жалуют иноземцев, но, в общем, относятся довольно терпимо.

Белометти потягивал из бокала шербет и согласно кивал. Пусть болтает: не стоит проявлять неуважение к хозяину, обрывать его на полуслове. Тем более Рибейра еще не знает, кто и зачем к нему пожаловал. Лучше сразу расположить к себе толстяка, поскольку предстоит работать с ним рука об руку, спрашивать совета и пользоваться его связями. Наверняка он нашел тут надежных людей, как говорится, "оброс" ими за долгие годы. А хозяин увлеченно разглагольствовал о доставке товаров морем, рассказывал о жадности турецких чиновников и переменчивости счастья в коммерции.

— Вы будете заметны в толпе на улицах, и за вами увяжутся любопытные мальчишки, — авторитетно заявил Рибейра, разглядывая дорогой камзол гостя. — Почему бы вам не сменить европейский наряд на местную одежду, а шпагу на саблю? Вы владеете саблей? Мусульмане это очень высоко ценят.

Джакомо представил себя в рубахе без воротника, шароварах, вышитом жилете и яркой куртке. В довершение обмотать голову чалмой и обуть желтые или красные сапоги без каблуков, засунуть за пояс пару ятаганов, привесить кривую саблю и назваться каким-нибудь агой или беем. Невольно улыбнувшись, он отрицательно покачал головой:

— Боюсь, меня разоблачат, и возникнут неприятности.

— А-а, — пренебрежительно махнул рукой хозяин — Тут, по правде сказать, никому ни до кого нет дела. Восток вообще чурается праздного любопытства.

— Что же касается сабли, — продолжил Белометти, — то я достаточно хорошо умею держать ее в руке.

— Отлично! — восторженно воскликнул Рибейра. — Мы непременно нарядим вас турком! Но чем вы намереваетесь здесь заняться?

Вейга уперся в гостя немигающим взглядом, как будто старался проникнуть в самые сокровенные его мысли. Руки, лежавшие на подлокотниках кресла, напряглись, пальцы сжались в кулаки.

"Он не так прост и добродушен, как хочет казаться, — отметил Джакомо. — Иначе отец Паоло не держал бы его здесь".

— Вас интересует торговля? — В голосе Рибейры сквозило недоверие.

Белометти достал перстень иезуита и показая хозяину дома.

— Позвольте? — требовательно протянул руку Вейга, и Джакомо положил перстень в его ладонь. Рибейра поднес перстень к близоруким глазам, внимательно осмотрел его со всех сторон и молча спрятал. Он явно ждал объяснений.

— Отец Паоло просил вас оказать мне всяческое содействие, — сказал гость.

— Для меня большая честь принять в своем доме его посланца, — поклонился хозяин. — Рад служить нашему общему делу. Чем я могу быть вам полезен?

— О, у нас с вами непростая задача, — покачал головой Джакомо, намеренно давая понять, что волей-неволей действовать предстоит сообща. В любом случае, с одной стороны, не мешает показать Вейге, что ты ему доверяешь, а с другой — возложить на него часть ответственности за успех предприятия.

— Турция должна начать войну с Московией! — понизил голос венецианец.

Рибейра поджал пухлые губы, откинулся на спинку кресла и взглянул на гостя так, словно увидел его впервые.

— Вы это серьезно? В Риме полагают, что мы справимся с такой миссией?

— Это необходимо, — веско сказал Белометти. — Московиты становятся слишком опасны.

Вейга задумчиво потер щеку: посланец отца Паоло привез приказ, который не подлежал обсуждению. Обсуждать можно только способы его выполнения, чтобы отыскать самый короткий путь, ведущий к цели. Но Бог мой, какая цель!

— К сожалению, я не султан, — с язвительной иронией заметил португалец.

— Да, — согласился Джакомо. — Тогда все решалось бы предельно просто.

— Нам поставлены какие-то сроки? — уточнил Рибейра.

— Нет, но следует торопиться.

— Легко сказать! — сердито фыркнул хозяин. — А каково делать? Знают ли в Риме, какая здесь обстановка? Турки называют свою империю Блистательная Порта, но внутри этой блистающей страны все прогнило. Если султан двинет войска на московитов, у него в тылу окажутся Сербия, Черногория, Македония, Греция, Босния, Валахия, Болгария, мальтийский орден, мечтающие о независимости от турков беи и шейхи Туниса, Египта, Алжира и Марокко. Не думают ли в Риме, что султан Мурад — дурак?!

Лицо Рибейры от возбуждения покрылось красными пятнами. Сердито сопя, он налил себе шербет, мелкими глотками выпил и продолжал:

— В Порте есть определенные силы; живущие войной и всегда готовые к захвату новых земель и рабов. Но есть и другие, и их немало: они предпочитают наверняка удержать то, что уже есть. Эти всегда за мир. Придется 6алансировать между ними, как плясунам на канате. А турки не любят шутить, любезный синьор! В случае неудачи заговора наши головы украсят пики каких-нибудь янычар. Да и возможно ли нам, двум европейцам, устроить заговор в столице султана? — Он достал маленький кружевной платочек и вытер покрывшийся испариной лоб. Помолчал немного и тихо добавил: — Но я сделаю все, что в моих силах.

— Я и не ожидал иного, — кивнул Джакомо. — Отец Паоло высоко ценит ваш опыт и знания. Давайте не будем торопиться и хорошенько все обдумаем. Вдруг, султан и без нас решится на войну? Можем мы об этом узнать?

— Конечно, но только когда объявят его фирман, то есть указ, — усмехнулся Рибейра. — В гарем, как вы понимаете, даже нечего думать проникнуть — это неминуемая смерть. А слуги у султана глухонемые.

— Что, действительно?

— Да.

Белометти задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику кресла: похоже, отец Паоло взвалил на его плечи непосильную ношу. Ничего не скажешь, пустяковое порученьице! В Риме все выглядело иначе, чем в Константинополе, и султан действительно не дурак. И не пешка на шахматной доске иезуита.

— Почему вы упомянули о заговоре? — Он поднял глаза на хозяина.

— Потому что султан Мурад не пойдет войной на московитов. Он предпочитает откусывать те куски, которые ближе к его рту, и присоединяет к империи земли, которые с ней граничат, — объяснил Рибейра. — Для "нашей" войны нужен новый султан. А для смены власти всегда устраивают заговор.

Надоедливо жужжала желтая оса, делая круг за кругом над вазой с фруктами, в приоткрытое окно залетал легкий ветерок; слабо поскрипывало кресло под тучным телом португальца. Он искренне сожалел, что появление молодого, красивого синьора Белометти привнесло в его спокойную и размеренную жизнь новые заботы и трудности. Он никогда не любил рисковать и потихоньку торговал всем понемногу: сбывал кожу, перекупал юных рабов, поставлял на верфи блоки и канаты для оснастки кораблей султана. И раз в неделю отправлял в Рим донесения. Самые свежие сплетни негоциант получал от купцов на базаре, лошадиных барышников и работорговцев. А теперь приезжий хочет заставить его лезть прямо в пасть льва! Поэтому Вейга старался побыстрее придумать, как бы ему изловчиться, что6ы предоставить сомнительную честь рисковать головой одному синьору Белометти.

— В Риме полагают, что трон Мурада шатается, — нарушил затянувшееся молчание Джакомо.

— Наверное, им оттуда виднее, — саркастически усмехнулся португалец.

— Ну, зачем вы так? — мягко укорил его венецианец. — Неужели мы не сумеем ничего придумать?

— Здесь все непредсказуемо, — развел руками Рибейра — Сегодня так, а проснувшись поутру, находишь совершенно иное. Да, многие недовольны войной Мурада с Багдадом. Особенно недовольны отстраненные им от власти сановники и старая султанша-мать, валиде Кезем. А она имеет достаточно сторонников и способна многого добиться. Обычно, взойдя на престол, султан предает смерти всех родственников мужского пола, чтобы обезопасить себя, но когда падишахом стал Мурад, его брат Ибрагим не был казнен.

— О, это интересно, — оживился Белометти. — А где он сейчас?

— Заточен, — вздохнул хозяин. — Конечно, турки предпримут какие-то меры, чтобы вернуть Азов. Но какие? Скорее всего, они натравят на московитов Крымского хана.

— Уже немало, — улыбнулся венецианец — Ни нам, ни туркам не нужно, чтобы русские вышли к теплым морям. Крым всегда будет у них костью в горле. Может быть, мы найдем человека, через которого сумеем повлиять на события, направив их в нужную сторону? Благодаря отцу Паоло я располагаю достаточными средствами.

Португалец поднял лохматые брови и довольно причмокнул: деньги никогда не бывают лишними! "Думай, думай, Рибейра, — мысленно приказал он себе, — Думай, как и голову под топор не подставить, и выгоду соблюсти. Безвыходных положений не бывает, ищи лазейку, через которую ты улизнешь из скользкого дельца да еще прихватишь хоть немного золота".

— Как вы намерены сноситься с Римом? — поинтересовался он.

— Через вас, уважаемый сеньор Вейга. Надеюсь, между нами не возникнет разногласий?

— Конечно, конечно! Кстати, вы можете остановиться у меня, если это не нарушает ваших планов.

— С удовольствием принимаю ваше любезное предложение, — согласился Белометти.

Рибейра отогнал осу и неожиданно рассмеялся, глупец, как он раньше не додумался? Вскочив, он возбужденно заметался по комнате, мысленно прикидывая все за и против счастливо найденного решения. Пожалуй, он укажет синьору Белометти путь в пасть льва, а сам останется в стороне, наблюдать, как он туда полезет и сумеет ли выбраться.

— В чем дело? — Джакомо недоуменно поглядел на него.

Рибейра быстро обернулся:

— Я нашел! Нам нужен Фасих-бей!

— Фасих-бей? Кто это?

— Бывший кизлярагасси, евнух, начальствующий над покоями султана.

— Это высокая должность?

— О, весьма! — Вейга уселся в кресло напротив гостя и закинул ногу на ногу. На душе у него пели райские птицы, и жизнь вновь казалась прекрасной. — У султана огромный штат слуг и приближенных: постельничий, хранитель белья, хранитель верхней одежды, главный брадобрей, держатель полотенца, держатель тазика для бритья, капуагасси — евнух, распоряжающийся внешним двором при гареме, евнухи гарема и многие, многие другие. Но кизлярагасси — одна из самых высоких должностей.

— Однако ваш Фасих-бей уже не у дел?

— Верно. Но он готов на все ради власти! И близок к партии старой султанши. У него широкие связи при дворе. Правда, старик очень хитер, вероломен и жесток. Нам будет нелегко завоевать его доверие.

— Он богат? — уточнил Джакомо.

— Фантастически! Но скуп, как последний ростовщик. Сами понимаете, женщины его не интересуют, но и он имеет слабости.

— Они вам известны?

— Естественно! Я не зря провел здесь столько лет, — самодовольно усмехнулся португалец. — Фасих-бей обожает хороших лошадей и всегда ездит на кобылах масти Магомета.

Венецианец озадаченно поглядел на хозяина дома: о такой масти ему слышать не доводилось, он даже не подозревал, что лошади могут быть как-то связаны с именем пророка мусульман.

— Да, да! Согласно легенде, пророк ездил на рыжей кобыле с белым чулком на левой задней ноге и звездочкой во лбу, — объяснил Рибейра. — Фасих-бей искренне верит, что с тем, кто сидит на кобыле такой масти, никогда не случится дурного.

— И вы хотите?..

— Придется немного потратиться. — Португалец придал лицу озабоченное выражение. — У меня есть связи среди барышников на конном рынке. Они подберут нужную лошадь. А после мы придумаем, как сделать, чтобы Фасих-бей попался на нашу удочку.

— Не стойте за ценой. — Белометти бросил на столик шелковый кошелек. — Евнух не должен сорваться с крючка!

Звон золота всегда ласкал слух Рибейры лучше всякой музыки. Но он сдержался и не схватил кошелек: зачем открыто проявлять алчность? Посланцу отца Паоло наверняка придется надолго задержаться в Константинополе, и за это время нужно выкачать из него как можно больше монет…

— Со мной еще один человек, — равнодушно сообщил Джакомо. — Он прожорлив и много пьет. Будьте добры, распорядитесь приготовить для него отдельную комнату.

— Хорошо.

Рибейра прикрыл глаза набрякшими веками: уж не прислал ли отец Паоло вместе с венецианцем своего соглядатая? Но отказывать в приюте посланцам генерала иезуитов теперь поздно.

— Надеюсь, он недолго будет обременять нас своим присутствием, — с ехидной улыбкой заметил Белометти.

И Рибейра понял: гость сделает все, чтобы полностью развязать себе руки. Ну что ж, тем лучше…

Когда Фасих-бея доставили на рынок, торговля была в самом разгаре. Потные носильщики опустили на землю паланкин, и старик раздвинул занавески, чтобы лучше видеть шумное скопище людей и лошадей. Расшитые шелками седла, узорчатые стремена и украшенные чеканными бляхами уздечки его не интересовали. Темные глаза Фасих-бея быстро заметили высокую рыжую кобылу с длинной гривой.

— Посмотри, — приказал он слуге и указал на нее пальцем. Тот бросился выполнять приказание. Пробравшись через толпу, он начал придирчиво разглядывать лошадь, которую держал за повод пожилой турок в засаленной одежде. Кобыла нервно косила фиолетовым глазом и приседала на задние ноги. Под тонкой лоснящейся шкурой перекатывались упругие мускулы. Задрав изящную сухую голову с красиво вырезанными ноздрями, лошадь заливисто заржала.

— Красавица! — сказал кто-то из зевак.

— Наверняка арабских кровей, — авторитетно заявил другой.

— Арабы — белые, — возразил третий, — а эта рыжая! Где твои глаза?

— Где твои? Глянь на ноздри. И голова маленькая.

Продавец меланхолично улыбался. Он явно ждал богатого покупателя и не обращал внимания на болтовню бездельников, целый день шатающихся по рынку.

Слуга обошел вокруг лошади. Левая задняя нога у нее словно затянута в тугой белый чулок, а на лбу ясно видна светлая звездочка: все именно так, как нравится Фасих-бею. И какая масть! Кобылу словно облили расплавленным червонным золотом.

— Продаешь? — спросил он у хозяина.

— Покупай, — тот смерил слугу оценивающим взглядом. — Не прогадаешь. Она быстрее ветра в поле. Самому султану не стыдно сесть на такую лошадь. Лучше все равно не найдешь!

— Да, я вижу, хорошая, — согласился слуга и, ощупав ноги кобылы, тщательно проверил колени: нет ли скрытого изъяна? Когда колени повреждены, лошадь способна ходить шагом и даже может немного пробежаться, пока на нее не сядут. И тогда толку от лошади с плохими коленями никакого. Не говоря уж о том, что она никогда не сможет перепрыгнуть через канаву или изгородь.

Заглянув в рот кобылы, слуга осмотрел зубы и спросил:

— Сколько ты хочешь за кигляр сариляры?

— Ики-юз! Двести пиастров, — не моргнув глазом ответил хозяин.

— Машаллах! — изумился слуга. — За эти деньги можно купить три такие кобылы.

— Покупай, — равнодушно зевнул продавец. — Рынок велик.

Слуга кинулся к носилкам Фасих-бея, склонился в низком поклоне и доложил обо всем, что видел и слышал. Старик пожелал сам взглянуть на кобылу.

Когда в сопровождении прислужников он подошел к рыжей кобыле, ее осматривал какой-то чужестранец в богато расшитом серебром черном камзоле. Весело улыбаясь, он говорил с продавцом на хорошем турецком языке и ласково похлопывал лошадь по крутой шее.

Фасих-бей недовольно нахмурился. Он успел окинуть кобылу взглядом знатока и тонкого ценителя и убедился, что она действительно очень хороша. Обидно, если ее сторгует чужестранец, наверняка незнакомый с законами восточного базара. Остается надеяться, что его отпугнет слишком высокая цена. Продавец всегда запрашивает много больше, чем стоит товар, — здесь принято торговаться долго и самозабвенно, призывая в свидетели Аллаха и пророка Магомета, уходя и вновь возвращаясь, пока не удастся ударить по рукам.

— Сколько ты хочешь за кобылу? — высокомерно спросил Фасих-бей.

— Двести пиастров, уважаемый, — прижал руку к сердцу продавец.

— За этого одра? — Морщинистое лицо старика исказила презрительная гримаса — Ты, наверно, сумасшедший?

Вокруг начали собираться любопытные, ожидая занятного зрелища и заранее радуясь бесплатному развлечению.

— Я назвал цену, уважаемый, — не смутился продавец. — Кобыла резвая, молодая; она украсит любую конюшню и принесет счастье владельцу.

— Счастье? За двести пиастров? — Фасих-бей рассмеялся. — Извини, я ошибся. Ты не сумасшедший, а плут, считающий всех дураками! Хочешь, дам сорок пиастров?

— Нет, — упрямо мотнул головой хозяин — Двести!

— Шестьдесят, — вступил в торг чужеземец

— На кобыле такой масти ездил сам пророк, — гнул свое продавец. — Кто даст двести пиастров, тот ее и возьмет.

— Ладно, — вздохнул старик — Я согласен заплатить семьдесят.

— Восемьдесят, — улыбнулся чужеземец.

Зеваки одобрительно зашумели, призывая покупателей не скупиться.

Продавец сел на истоптанную землю и, глядя снизу вверх на старого евнуха, опять затянул свое:

—Двести пиастров, уважаемый, двести. Какие жеребята будут у этой кобылы! А как она ходит под седлом!

Фасих-бей понял, что продавец не хочет сбавлять цену, рассчитывая обобрать красивого чужестранца. Но покупать лошадь за двести пиастров просто безумие! Чужестранец не даст поторговаться, стоит только сделать вид, что ты уходишь, как он завладеет кобылой. Ах, как жаль, если она попадет в чужие руки!

— Сто! — выдохнул Фасих-бей. — По рукам?

— Я бедный человек, — загундосил продавец. — Зачем ты хочешь обмануть меня? Эта кобыла стоит двести пиастров.

— Сто двадцать, — предложил чужестранец.

— Сто тридцать, — не уступил евнух — Это цена двух таких кобыл!

— Нет, — отрицательно мотнул головой хозяин. — Двести!

— Я ухожу, — разозлился Фасих-бей. Пусть ему не досталась чудесная лошадь, но продавцу это даром не пройдет: люди евнуха выследят упрямца и сегодня же ночью бросят в подвал его загородного дома. А завтра он придумает, как примерно проучить наглеца. Двести пиастров! Подумать только! Чернь совсем распустилась. За каждый запрошенный пиастр продавец получит удар кнутом, и его будут бить до тех пор, пока всю шкуру не спустят!

Фасих-бей кольнул недобрым взглядом разряженного чужестранца, повернулся и медленно, сохраняя достоинство, направился к носилкам.

— Возьми. — Молодой человек в черном камзоле бросил продавцу кошелек с золотом и взял кобылу под уздцы.

Получив деньги, упрямец тут же нырнул в толпу и исчез, как будто его и не было.

Подойдя к носилкам, Фасих-бей оглянулся. В нескольких шагах от него стоял чужестранец, держа за повод кобылу, уже покрытую ярко-красной попоной.

— Не правда ли, чудесная лошадь? — улыбнулся молодой человек.

— Поздравляю с покупкой, — процедил евнух, мечтая перерезать горло счастливому обладателю рыжей красавицы.

— Я прошу извинить меня, что помешал вам торговаться, — учтиво поклонился чужестранец — Но я только сейчас узнал, что невольно огорчил высокородного Фасих-бея. В знак моего глубокого уважения примите эту кобылу в подарок.

Такого Фасих-бей никак не ожидал. На мгновение он даже потерял дар речи от удивления, но быстро оправился и ответил мудростью из Корана:

— Берущий щедрее дающего, ибо он возвращает! Я благодарю тебя за чудесный подарок и постараюсь не остаться в долгу. Назови свое имя, благородный чужестранец.

— Джакомо дель Белометти.

— Я запомню, — важно кивнул Фасих-бей и уселся в носилки.

Он получил щедрый подарок, и надо быть глупцом, чтобы отказаться от него. К тому же, как обидеть человека, который хочет услужить тебе? Но зачем этот Белометти ищет благорасположения бывшего кизлярагасси? Никто просто так не станет бросаться деньгами. Что ему сказало имя Фасих-бея и действительно ли он узнал это имя только после покупки рыжей кобылы? Если бы он не подарил ее, все было бы предельно просто и понятно, а так…

— Дестур! Хасса! — покрикивали носильщики. — Дорогу! Сторонись!

Покачиваясь в такт движению носилок, евнух бледно улыбнулся: что ж, если гяур ищет благорасположения Фасих-бея, нужно ли обманывать его ожидания? Любая загадка должна иметь отгадку. Откинув занавеску, он движением руки поманил слугу и приказал:

— Узнай, кто этот человек, подаривший мне кобылу, и где он живет. Утром расскажешь всё, что выведал. Иди!

И тут он вдруг понял, что чужестранец заставил таки его не только задуматься, но и сделать ответный ход. Ладно, не будем сейчас ломать голову и строить предположения. Сначала дождемся утра и послушаем, что расскажут об этом гяуре. По крайней мере, нельзя оставаться в долгу, надо чем-то отдарить его, соблюдая правила приличия.

А рыжую кобылу он сегодня же прикажет оседлать и попробует проехаться на ней по двору. Дивная лошадь, просто сказочная!

Глава 3

В обитель монахов-войнов Тимофей Головин возвратился точно в назначенный срок Еще издали он увидел крест над церковью — значит, скоро будет дома Вот уже показались и стены, сложенные из толстенных дубовых бревен Открылись тяжелые ворота. Тимоха соскочил с коня и, ведя его в поводу, вошел внутрь. Сам расседлал вороного, выводил его, вычистил и задал корм. Потом поднялся в келью отца Зосимы.

Игумен стоял у окна и читал арабскую книгу. На звук отворившейся двери он обернулся, увидел Тимофея и облегченно вздохнул:

— Вернулся! А я уж беспокоиться начал, день к исходу, а тебя все нет и нет. Что невесел? Ну, садись, рассказывай. Да ты голодный, поди? И в бане еще не был?

— Потом, отче, — глухо ответил Головин.

Он сел на лавку и начал рассказывать о схватке с разведкой орды, гибели атамана сторожевой станицы Ивана Рваного, о том, как шли потом казаки по следу людоловов и что открылось им в балке, над которой стаями кружило воронье.

Отец Зосима слушал, не перебивая, только скорбно сжал побелевшие губы и уперся в стену невидящими глазами, в которых застыла невыразимая боль.

— С той поры, отче, жжет вот тут, — Тимофей коснулся ладонью широкой груди, — и нет мне покоя!

— Душа болит и томится. — Игумен широко перекрестился. — Вечная память мученикам! Мужайся, народ русский! Крепостью тебе пусть Христос пребудет! Ничего, Бог наперед правит: наступит день, когда придет русское воинство на землю проклятой орды, как некогда пришел Грозный царь под Казань… А ты боль свою не лелей, не давай ей себя взять. Помолись — и за дело. Но то, что видел, запомни накрепко!

— Запомню, отче.

— Теперь слушай! Сегодня отдыхай, а завтра поутру отправишься в дорогу. Конь твой здоров?

— Слава Богу — Тимофей осенил себя крестным знамением. — Из сечи вынес вороной.

— Вот и ладно. Пойдут с тобой в степь еще девять верховых — утром узнаешь, кто твои спутники. Не мешкая, скачите в Азов. Там вас ждет Федор Паршин. Ему от меня передашь грамотку. В город входи один, под вечер, а остальные пусть за стенами обождут.

Старец поднялся, подошел к стоявшему у стены сундуку и поднял его крышку. Достал что-то и, обернувшись, показал Головину небольшую золотую вещицу: похожий на крестик странный четырехлепестковый цветок. Там, где сходились лепестки, тускло сияла маленькая жемчужина.

— Кто покажет такой знак, тот твой брат по оружию, кем бы он ни был в миру. Но сразу не доверяйся: знак может оказаться в чужих руках! Еще есть тайные слова, которые никто из давших клятву не назовет врагу и под пыткой. Готов ли ты узнать их? Готов ли принять знак тайного братства?

Тимофей встал, почти достав головой до низкого потолка кельи.

— Я готов, отче, — спокойно сказал он — Клятву я дал.

— Запоминай! Кто покажет тебе знак, того спроси "Какому Богу ты молишься?" Он должен ответить "Истинному". Тогда ты скажи: "От лжи до истины пять пальцев" — и сделай вот так: — Зосима коснулся указательным пальцем мочки уха, потом глаза и приложил ладонь к лицу мизинцем к краю левого века, а большим пальцем к уху. — Запомнил?

— Да, — кивнул Тимофей.

— На это ответят "Из лжи родится все, даже правда". Только после этого можешь довериться. Сам знак никому не показывай. Кому надо, и так тебя сыщут. На шее не носи, спрячь получше, и упаси тебя Бог его потерять! — Он вложил в протянутую ладонь Головина маленький золотой цветок с жемчужиной — знак тайного братства — и трижды перекрестил воспитанника. — Перед дорогой зайди к старику, — провожая его до дверей, попросил Зосима. — Грамотку возьмешь, и помолимся вместе, ведь в огромный и жестокий мир выпускаю тебя, Тимоша!

— Я приду, отче.

— Ну, с Богом!

Тимофей уже взялся за кольцо двери, но остановился и спросил:

— Паршину знак показывать или нет? И у него такой есть?

— Федор тебя и без знака примет, — улыбнулся Зосима. — А есть у него такой или нет, не твоего ума дело, отрок!

И слова эти прозвучали точно так же, как много лет назад, когда наставники журили маленького Тимошу за детские шалости или какую провинность. Низко поклонившись игумену, Головин вышел и плотно притворил за собой дверь.

Теплая южная ночь тихо опустилась на Азов, незаметно окутала мраком массивные стены и крепкие башни, улицы и площади города. Караульные казаки зажгли факелы. Отблески пламени заиграли на жерлах длинноствольных пушек, отбитых у турок, красными пятнами упали на тяжелые ядра, горкой сложенные у лафетов. Камни крепости, прокаленные солнцем за долгий знойный день, медленно и неохотно отдавали тепло, и казалось, что город дышит, остывая, как вынутый из печи свежий каравай.

А вокруг залегла бескрайняя, черная, как дело измены, степь. И нет в ней ни огонька. Медленно катил свои воды Дон, похожий на гигантскую, чуть поблескивающую ленту смолы, протянувшуюся через степи к беспокойному морю. Низко висящие лохматые тучи украли свет луны и звезд, усилили ночной мрак. Парило. Воздух так сгустился, словно крепость все туже и туже заворачивали в рыхлый ком душной черной овечьей шерсти, уже много дней стояла иссушающая жара, и даже ночь не приносила облегчения. Но, может быть, наконец-то прольется с небес живительная влага?

Федор Паршин завесил окно куском плотной ткани и вернулся к столу. Поправил обгоревшие фитили свечей, взял в руки перо и начал выводить на тонкой и длинной ленте желтоватого пергамента непонятные цифирки и закорючки. Надо торопиться: дел так много, что ночь покажется короткой, а утром подоспеют новые заботы. И нет им конца у есаула Всевеликого Войска Донского.

Прискакавший из Москвы гонец привез дурные вести. Бухвостов в тайной грамотке пишет, что скоро может начаться новая, страшная война, одновременно и на юге, и на западе. Латиняне плетут заговоры против Державы, да и в Турции возможны серьезные перемены. Хочет Никита Авдеевич точно знать, что замышляют в Константинополе и Польше, каковы намерения Крымского хана Гирея и не собирается ли орда подняться в кровавый набег на Русь.

Федор закончил писать, отбросил перо и с хрустом потянулся, распрямляя уставшую спину. Откинулся назад, уставился на ровное пламя свечей. Он и сам дорого бы дал, чтобы узнать то, о чем спрашивает Бухвостов. И еще неизвестно, какой ценой придется платить за сведения из Польши и Турции. Хорошо, если золотом, а если жизнями?

Конечно, Никита Авдеевич в Москве тоже не на печи лежит — иначе, откуда бы он столько знал? — но и его люди не все могут. Наверняка он уже подергал за тайные нити, которые протянуты из его больших рук в далекие страны, и получил ответы на многие вопросы. Но Бухвостов хитер и недоверчив, он никогда и ничего не принимает на веру, а по несколько раз перепроверяет, до тех пор, пока не убедится, что добрался до истины. Впрочем, в их деле иначе нельзя. Вот и теперь, судя по тому, что дьяк пишет в грамотке, он хочет перепроверить полученные сведения и заплести тонкое кружево ответной интриги, противопоставить хитрости врага свою хитрость, найти союзников для сохранения мира. И помочь ему в этом должен есаул Федор Паршин.

Есаул встал, прошелся по комнате. Неслышно ступая по расстеленным на полу коврам, он мысленно вновь и вновь преодолевал пути в Константинополь и Варшаву, пытаясь отыскать скрытые изъяны своего замысла. Хорошо бы сейчас, не торопясь, разобрать все, как говорится, по косточкам, но время неумолимо поджимает, а ночь коротка. Условный стук заставил его обернуться. Федор подошел к двери и шепотом спросил:

— Кто?

— Это я, отвори, — глухо донеслось с той стороны.

Узнав голос Фрола Окулова, Паршин отодвинул тяжелый засов и впустил среднего роста, поджарого казака с длинными черными усами на узком загорелом лице. Запер за гостем дверь, провел его к столу и знаком предложил сесть на лавку. Острым кинжалом Федор разрезал испещренную письменами полосу пергамента на две половины и протянул одну Фролу:

— Ты ляшский язык не забыл?

— Как можно? — Фрол бережно принял тайное послание.

— Спрячь получше. Путь тебе выпал долгий, казаче: поскачешь в Речь Посполитую. В доме по правую руку от церкви Николы ждут тебя два запорожца. Старшего зовут Игнат Чайка, а большего тебе о них знать не надо.

— Понял, — кивнул Фрол.

— Они проводят тебя до Киева и передадут с рук на руки надежным людям. Ляшская одежда и прочие пожитки для тебя в тороках у запорожцев. С ними выедешь из Азова, и гоните коней на запад. Зря не рискуй, береги грамотку. Отдашь ее в руки только самому Любомиру. В лицо ты его знаешь, а где встретитесь? — Паршин наклонился и зашептал Окулову в ухо, настороженно кося глазом на дверь в смежную комнату, завешанную тонким ковром. — Все. — Отстранив Фрола, есаул выпрямился. — Отправляйся. Да гляди, пронюхают паны, вам на кольях сидеть!

— А вот им, вражьим детям! — Казак выставил кукиш.

— Ладно, — устало усмехнулся Федор. — Гонор спрячь до поры и на рожон не лезь. Смерть одного только рака красит.

Он обнял на прощание Фрола, выпустил его из дома и постоял на крыльце, пока тот не скрылся в темноте. Вернувшись в комнату, Федор оставил дверь незапертой, взял свечу, приподнял закрывавшую окно ткань и несколько раз мигнул огнем. Потом завесил окно, поставил свечу на стол и принялся ждать. Вскоре дверь тихонько приоткрылась, и вошел кряжистый, до глаз заросший бородой, пожилой казак.

— Дождь будет, — низким голосом прогудел он.

— Давно пора, — откликнулся есаул. — Все готово?

— А то! — Новый гость уселся на лавку и положил на колени кривую турецкую саблю. — Твоего слова ждем.

— Дам тебе десяток надежных людей и грамотку для Бажена. — Паршин подал ему вторую половину полоски пергамента. — Пойдете в Крым. Там эти люди должны свое совершить, а ты отправишься дальше, к туркам.

Федор подошел к двери в смежную комнату и громко стукнул в нее. Колыхнулась занавесь, и появился рослый молодой человек в темном кафтане, с пистолетами за поясом и саблей на боку.

— Вот, — подвел его к гостю есаул, — это Тимофей Головин — старший десятка. А это, — Паршин показал на гостя, — Куприян Волосатый. Но для всех он просто Сгиб. Пойдете с ним в Крым и исполните, что он велит. Если вдруг случится неладное, ты, Тимофей, должен любой ценой доставить Куприяна в Царьград. Все брось, жизни не щади, но он должен быть там. Знаете об этом только вы двое, а другим и намека не давать!

— Ладно стращать, — по-свойски прервал его Волосатый — Небось не впервой, справимся.

Он с интересом разглядывая Тимофея: хорош молодец, крепок в плечах и лицом красив, да только уж больно русское оно у него. Сойдет ли за басурмана?

— По-татарски разумеешь? — пробасил Волосатый.

— Говорю на татарском и на турецком, — ответил Тимофей, — могу читать и писать, знаю Коран и обычай мусульманский.

— Угу, — гмыкнул в бороду Куприян. — Стало быть, птица ты не простая. Что же, спасибо, есаул, за подарочек. Остальные где?

— За городом, в степи ждут, — объяснил Паршин. — Нечего здесь глаза мозолить.

— И то, — согласился Волосатый. — И они по-татарски могут?

— Могут, — улыбнулся Головин.

Ему сразу понравился этот похожий на каменную глыбу человек, говоривший густым, чуть осипшим на ветрах голосом. От него пахло степью, соленым морем, пылью дальних, опасных дорог и терпким конским потом. Большие руки казака уверенно и спокойно лежали на ножнах сабли, наверняка смахнувшей не одну вражью голову. Хитро прищуренные небольшие глаза Волосатого смотрели испытующе, но доброжелательно.

— В море бывал?

— Не приходилось, — честно ответил Тимофей.

— Кто в море не бывал, тот горя не видал. — Куприян поднялся. — Пошли, хватит лясы точить. Дорогой все обговорим.

— Коней возьмешь у Сысоя Мозыря, — напомнил Паршин. Волосатый кивнул и тяжелой рукой подтолкнул Головина к выходу, торопя поскорее покинуть дом, словно ему было душно в убранных дорогими коврами комнатах, где раньше жил богатый работорговец Сеид. На крыльце ветер бросил им в лица мелкую водяную пыль. И тут же первые крупные капли долгожданного дождя упали на исстрадавшуюся от зноя землю и прокаленные камни крепости.

— Хорошая примета, — тихо обронил Федор.

— Угу, — сердито буркнул Куприян и потащил Тимофея в темень узких азовских улочек.

Многие не спали в ту ночь в Азове. В небольшом домишке, прилепившемся неподалеку от городской стены, возился у печи одетый во все темное сухощавый мужчина. Тихо ругаясь сквозь зубы, он переставлял горшки, стараясь не загреметь, чтобы не всполошить спящую хозяйку и других постояльцев. Наконец ему удалось освободить устье печи, и он глубоко запустил в него руку, словно хотел что-то нашарить внутри. Через мгновение он вытащил руку и довольно усмехнулся, когда увидел на ладони толстый слой жирной сажи.

Осторожно ступая, мужчина вышел на улицу, прижался к стене домика и прислушался. Тихо. Только постукивал по крышам неугомонный дождик, да отдаленно перекликались на стенах сторожевые казаки. Нигде не брякал плохо прикрытый ставень, не скрипела дверь, не звякала цепь у колодца, не фыркал конь запоздалого всадника. И темень, хоть глаз выколи. Низкие тучи нависли над городом. Ни луны, ни звезд, и даже в окнах домов ни огонька.

Мужчина старательно вымазал лицо сажей и крадучись двинулся к крепостной стене. При каждом подозрительном шорохе он замирал, чуть дыша, — то ему вдруг чудились рядом тихие шаги, то казалось, что впереди маячит неясная тень. Тогда он судорожно сжимал рукоять засунутого за пояс большого, кинжала и, только убедившись, что вокруг по-прежнему тихо и пустынно, продолжал свой путь.

Вот и крепостная стена. Как слепой, он ощупал ее руками, отыскивая лестницу. Наткнулся на первую ступеньку и опять боязливо замер — наверху раздались шаги караульных, мерно расхаживавших по стене. Сердце забилось неровно и тревожно, на лбу выступил холодный пот и струйками потек по щекам, смывая сажу, а душа сжалась в комок: что, если заметят, окликнут, кинутся ловить?

Даже если сумеешь улизнуть, караульные доложат о происшествии есаулу Паршину, а тот хитер как змеи! На Москве жил, языки чужие знает, читает толстенные книги, и многие считают его колдуном. Так это или нет, но вдруг он и вправду учился волхвованию и может проникнуть в тайные мысли человека? Или умеет обернуться маленькой серой мышью, дымчатой кошкой или черной воронои-вещуньей и везде пролезть, подслушать, подглядеть, готовя неминуемую смерть своему врагу?

Нет, не умеет! Иначе давно бы уже выследил и лишил жизни! Ну его, Паршина! Зачем про него думать, накликая на себя беду? Она и так рядом ходит каждый день, поджидая удобного часа, чтобы подставить тебе ножку и злорадно захихикать, когда ты ткнешься носом в грязь. Стоит немалого труда не дать ей взять над тобою верх, а это лишает спокойного сна и прибавляет седых волос на голове.

Кажется, часовые отдалились. Но как же тяжело сделать первый шаг по лестнице, словно ступаешь на эшафот.

Тем не менее, мужчина начал подниматься по ступеням. Он двигался почти на четвереньках, чтобы не пропустить площадку лестницы, на которую выходила дверь каземата. Шум дождя заглушал все звуки, но в ушах у него гулко отдавались удары сердца, и ему казалось, что это бухает погребальным звоном большой колокол.

Наконец он добрался до площадки, шустро вскочил и отомкнул обитую железом дверь в тесный каменный мешок, устроенный в толще крепостной стены для хранения припасов. Днем мужчина заранее старательно смазал петли, чтобы они не выдали его скрипом, поэтому дверь открылась бесшумно. Он захлопнул ее за собой и очутился в чернильном мраке. И только впереди смутно серело оконце, забранное решеткой. Здесь он почувствовал себя спокойнее.

Отдышался, подошел к окну, вынул заранее расшатанную решетку и аккуратно положил на пол. Потом расстегнул на груди черный кафтан, достал моток крепкой веревки с узлами и железным крюком на конце. Зацепил крюк за каменный подоконник, выбросил веревку наружу, и сам протиснулся в оконце. Ухватившись за веревку обеими руками, повис, задрал голову и прислушался: где сейчас караульные? Наверху никто не поднял тревогу, и он спустился в ров. Тихо выбрался на другой стороне и ящерицей пополз в степь. Только когда факелы караульных казаков превратились в далекие мерцающие красные точки, он поднялся на ноги и, что есть духу, кинулся бежать, часто подскальзываясь на мокрой траве.

Наконец мужчина остановился, потом сел и несколько минут настороженно поворачивал голову в разные стороны, до рези в глазах всматриваясь в темноту Успокоившись, он приложил ладони ко рту и завыл, подражая степному волку, зовущему подругу разделить с ним добычу.

— О-у-у-у-а… — понеслось к низкому, дождливому небу.

Подождал несколько минут и повторил свой призыв. Вскоре он услышал вдалеке ответный вой и лег на землю, став почти неразличимым.

Глухой стук копыт заставил его приподняться. На фоне неба, казавшегося более светлым по сравнению с мокрой степью, сквозь сетку дождя с трудом угадывался силуэт всадника, рыскавшего поблизости. Мужчина снова приложил ладони ко рту:

— О-у-у-у-а…

Всадник услышал и направил к нему коня. Мягко шлепали по грязи обернутые кусками овчины копыта. Вместе с порывом сырого ветра и каплями дождя долетел тихий голос:

— Урус? Ты где, урус?

— Сюда!

Мужчина поднялся во весь рост и ловко схватил под уздцы лошадь молодого татарина, прикрывшегося от дождя войлочной накидкой.

— На, возьми. Нужно очень быстро переправить это в Крым. Он подал всаднику свернутую промокшую тряпку. Тот зажал ее в жилистом кулаке и растянул губы в улыбке:

— Якши! Хорошо! Переправим.

— Важное дело, — не отпуская уздечку, продолжал настаивать мужчина. — Спешное! Азис-мурза хорошо наградит тебя.

— Якши! — кивнул татарин. — У нас есть быстрая лодка. Не беспокойся.

— Пусть выйдет в море сегодня же, — не успокаивался мужчина.

— Якши! Чем дольше ты будешь держать узду моего коня, тем дольше лодка будет стоять у берега, — засмеялся степняк. — Когда тебя ждать?

— Не знаю. — Мужчина отпустил уздечку. — В городе тоже не все просто. Я дам знак, ждите.

Всадник хлестнул коня плетью и исчез, не попрощавшись. А мужчина в черном, покрывшемся грязью кафтане отправился в обратный путь.

Он ползком подобрался к крепости и долго наблюдал за часовыми на стенах, пока не выбрал удобный момент, чтобы спуститься в ров. Отыскал веревку, быстро поднялся к оконцу каземата и нырнул в него. Втащил внутрь свою импровизированную лестницу, смотал и спрятал на груди под одеждой. Поставил на место решетку и выскользнул за дверь.

Как на крыльях он слетел вниз по лестнице и затаился. Вокруг было тихо, все так же мерно расхаживали по стене ничего не подозревавшие караульные. А небо на востоке уже начало заметно сереть, предвещая скорый рассвет.

Крадучись, мужчина в черном кафтане вошел в улочку, нашел полную дождевой воды колоду и смыл с лица остатки сажи. Мокрыми ладонями счистил грязь с кафтана, пучком травы вытер сапоги.

Пробираясь домой, он подумал о Паршине и желчно усмехнулся: пусть дураки считают его всеведущим колдуном, способным проникать в чужие мысли и оборачиваться то зверем, то птицей. Как ни хитер ты, Федя, а сегодня ночью опять промахнулся…

Расставшись с предателем, татарин пустил коня во весь опор, безжалостно подгоняя его жестокими ударами плети. Вскоре он доскакал до неглубокой балки, где его поджидали еще трое верховых с заводными лошадьми. Маленький отряд вихрем понесся по ночной степи к берегу моря, где в укромной бухте пряталась лодка.

Заветную тряпку, переданную предателем, получил пожилой татарин и немедленно приказал своим помощникам отчаливать.

Гребцы сели на весла, вывели остроносую лодку из прибрежных зарослей на чистую воду и подняли парус.

— Не бросайте весла! Гребите! — понукал их пожилой татарин. — Надо быстрее. Ставьте второй парус!

Паруса поймали свежий ветер, лодка летела стрелой по волнам, далеко позади оставив Азов…

Когда, наконец, измученные долгим морским переходом, они достигли родного берега, пожилой татарин, не дав себе ни минуты отдыха, буквально пополз по каменистой тропе наверх, к селению. Через несколько минут оттуда вылетел верховой, держа путь на Бахчисарай…

Азис-мурза развернул доставленную ему грязную тряпку и вынул из нее небольшую продолговатую деревянную дощечку, на которой были выжжены непонятные значки, однако их смысл не представлял для него тайны. Подслеповато щурясь и шевеля губами, Азис прочел послание из Азова и так сжал деревянную табличку в кулаке, что побелели костяшки пальцев.

— Ахмета ко мне! Быстро!

Ожидая сотника Ахмета, мурза раздраженно ходил по комнате, расшвыривая ногами подушки. Время от времени он, сердито хмуря брови, шипел сквозь зубы:

— У-у, шайтан! Всю кровь выпущу по капле!

Услышав шаги Ахмета, он резко обернулся. Сотник склонился в поклоне и подумал, что у мурзы разлилась желчь. Иначе, отчего у него такое желтое лицо? Неужели от злости?

— Я получил весть из Азова, — начал Азис-мурза нет предвещавшим ничего хорошего тоном. — Эта змея, это исчадие шайтана Паршин отправил в Крым своих людей.

— Мы их встретим, высокородный, — заверил Ахмет. — Никто не уйдет живым.

— Где? — Мурза уставился на него побелевшими от ярости глазами. — Где ты их встретишь, ишак? Урус-шайтаны пошли морем, и никто не знает, в каком месте они высадятся. Наш человек смог только сообщить об их отплытии: Слава Аллаху, если вести опередили врага на день или два.

— Надо выследить каждого чужого человека, — осторожно предложил Ахмет. — И подумать, кто может оказать здесь урус-шайтанам помощь. Известно ли, зачем они плывут?

— Нет, — мрачно бросил мурза.

— Если есть предатель среди урус-шайтанов, то почему такой не может найтись здесь? — почти прошептал сотник, но Азис услышал.

— Ты прав, — горько усмехнулся он. — Поэтому нужно взять русских живыми. И потом вырвать скверну с корнем, уничтожить весь род отступника! Разошли людей по побережью, смотри за купцами — греками, армянами и даже за турками. Паршин не пошлет сюда сосунков!

Ахмет поклонился и попятился к дверям. Глядя сверху вниз на его затылок, мурза процедил:

— Я хочу знать, что нужно здесь Паршину и кто ему помогает. Иди!..

Волосатый быстро шагал по узким уличкам Азова, не обращая внимания на все усиливавшийся дождь. Приказав Тимофею подождать около ворот одного из домов, он зашел через калитку во двор и вскоре появился вновь, ведя двух коней под седлом, и пять заводных, нагруженных мешками. Даже в темноте Головин узнал своего вороного жеребца и подивился памятливости Паршина: надо же, не забыл, вернул коня.

Тимофей вскочил в седло и поехал следом за Волосатым, который решительно направился к городским воротам. Куприян пошептался со стражей, и створки тяжелых крепостных ворот приоткрылись. За воротами молчаливо лежала черная ночная степь. Когда уже выезжали из города, к ним неожиданно пристроился вывернувшийся из боковой улочки незнакомый казак в турецкой накидке с капюшоном, низко надвинутом на глаза.

— Коновод, — объяснил Волосатый в ответ на недоуменный взгляд Головина

Налетел порывистый ветер, начал сечь струями дождя, бросая в лицо крупные теплые капли. Лошади бежали резво, и скоро показалась балка, где разбили табор товарищи Тимофея. Они разложили небольшой костерок и терпеливо мокли, ожидая возвращения старшего. Тимофей представил им Волосатого под именем Сгиба, и тот приказал собираться, гасить огонь и двигать к реке.

Город обошли стороной, и потянулась степь. Волосатый свернул к берегу Дона, где на легких волнах покачивался большой струг, едва различимый в темноте.

— Слезай! — зычно крикнул Волосатый. — Лошадей отдайте коноводу. Дальше пойдем морем.

— А как же кони? — спросил кто-то.

— Вернешься — возьмешь, — отрезал Волосатый.

"А коли не вернешься, так и конь тебе ни к чему, — мысленно добавил Головин. — Другой погарцует. Но каждый надеется вернуться".

Он поцеловал теплые ноздри вороного, отдал повод коноводу и, не оглядываясь, перебрался на струг. Там уже было полно народу. На носу и корме стояли небольшие фальконеты. По бортам струг окружали тугие снопы камыша, на носу и корме имелись рулевые весла, чтобы можно было плыть в любую сторону, а между скамьями гребцов лежали мачта и свернутый парус. Куприян быстро рассадил казаков на весла и дал знак отчаливать. Коновод уже увел лошадей, и берег был пустынным. Только где-то далеко позади слабыми искрами вспыхивали факелы стражи на стенах Азова. Но вскоре и они пропади из вида, словно унесло их ветром или загасило проливным дождем.

— Погодка как просили, — подбадривал Куприяи. — Ни одна живая душа не узнает, куда мы отправились. Ну, навались, други, навались!

С журчанием скатывалась вода с весел. Струг, подгоняемый течением и попутным ветерком, легко скользил по черной воде к устью реки, и вот его уже качнуло первой морской волной. Поставили мачту и подняли парус. Он поймал ветер, захлопал, выгнулся дугой и понес суденышко навстречу неизвестности…

Утро пришлю слепяще яркое, солнечное. От вчерашней непогоды не осталось и следа — в небе синь, вокруг лазурное море с белыми барашками волн. Впереди — бескрайняя даль, а справа далекой полосой синел чужой берег. Кроме пришедших с Тимофеем, на струге плыло еще пятнадцать казаков. Всего вышло в поход двадцать шесть человек.

Куприян открыл торбы, перекусили и, сменяя друг друга, гребли, пока не начинало ломить натруженные спины. А море все не кончалось и не кончалось, как будто нет больше нигде земли — одна соленая вода.

— Плывем, как Ной на ковчеге, — заметил один из казаков.

— Эй, Ной, — весело окликнул его Волосатый — Иди обновы примерять.

Он развязал мешки, которые вчера привез из Азова, и вывалил на дно струга кучу татарской одежды: халаты, куртки, шаровары, сапоги.

— Так. — Критически оглядев товарищей Головина, он вытащил из сумки большие ножницы и острый кривой нож. — Кто первый голову брить? Не боись, крови не пущу.

— Зачем? — с опаской спросил Афоня Брязга, воспитывавшийся вместе с Тимохой в монастыре. — Мы, чай, не басурмане.

— Вот я из вас и сделаю басурман, — заржал Волосатый и, оборвав смех, объяснил — В Крым плывем, други. Потому надо магометанское обличив принять. Слухаите, что говорю, старый Сгиб дурному не научит.

Первым обрили Головина. Куприян оказался мастером на все руки, он даже бородку и усы подстриг на татарский манер. Тимофей переоделся в татарское платье, и Волосатый восхищенно хлопнул себя по ляжкам:

— Янычар! Как есть янычар !

Часа за два обрили и переодели всех, кто должен был сойти на берег. Теперь на струге оказалась пестрая компания: рядом с полуголыми, весело скалившимися казаками усердно налегали на весла типичные ордынцы.

— На все дела вам дано пять дней, — наставлял Волосатый. — Вас высадят, и струг уйдет, а вернется ночью пятого дня. Кто отстанет, ждать не будем! Поэтому каждый должен знать свое место и друг дружку выручать.

— А чего делать-то будем в Крыму? — перебил его неугомонный Брязга.

— Узнаешь, когда черед дойдет, — насупился атаман — Не утаят.

— Это точно, — подхватил один из гребцов — Когда приведут тебя темной ночкой в ханский гарем, ты уж не теряйся. Знай нужное место и дружков выручай!

К берегам Крыма подошли вечером и долго болтались в открытом море, ожидая, пока совсем стемнеет. Наконец на бархатно-черном небе повисли крупные, яркие звезды. Временами из-за тучки выглядывал край луны, и тогда казаки начинали беспокоиться, но спасительный ветерок опять натягивал покрывало туч на лик ночного светила, словно желая помочь отважным мореходам.

Вдруг среди непроглядной черноты берега замерцал слабый огонек. Три раза ярко вспыхнул и погас. Потом затеплился снова.

— Встречают, — пробасил Волосатый и приказал править к берегу.

Он перебрался на нос струга, приготовил пушку к бою, велел зарядить ружья и держать их под рукой. Все примолкли, раздавался только легкий скрип уключин, заглушаемый неумолчным рокотом моря. Вот уже совсем близко белая полоса пены, призрачной границей разделявшая воду и сушу. Казаки навалились на весла, удерживая струг на месте, чтобы волны раньше времени не выбросили его на земную твердь: ну, как там притаилась засада ?

— Кура! Кура! — долетел с берега протяжный крик. И не разобрать за шумом волн, кто кричал. И снова — Кура!

Куприян приложил ладони ко рту и во всю глотку гаркнул.

— Ивко!

Ветер подхватил и отбросил его голос, но на берегу, вероятно, все-таки услышали. Там, среди нагромождения камней, появилась темная фигура человека с фонарем.

— Свои, — облегченно перекрестился атаман — Пошли!

Два-три взмаха весел — и струг ткнулся носом в прибрежную гальку. Куприян схватил ружье, первым соскочил на землю и кинулся к неизвестному с фонарем. Тот на мгновение осветил свое лицо и задул огонь.

— Живей, братки, живей! — торопил Куприян. Он уже успел перекинуться парой слов с встречавшим и вернулся к стругу.

Какие пожитки у казака, отправившегося в лихой набег? Справное оружие, одежонка да немного съестных припасов. В считанные минуты высадились на берег, и суденышко, отчалив, быстро ушло в море.

— Не отставать, — сипло басил атаман. — Тимоха, ты замыкай!

Растянулись жидкой цепочкой и пошли по петлявшей среди камней тропинке, поднимаясь в гору. Головин оглянулся черной: точкой качался и подпрыгивал на волнах струг. Казаки усердно налегали на весла, все увеличивая и увеличивая расстояние, отделявшее их от берегов Крыма. И словно оборвалась нить, связывавшая с родной землей.

Тропинка вывела к неглубокой лощине, где паслись стреноженные кони под татарскими седлами. Выбирать не приходилось — время поджимало, поэтому каждый взял первую попавшуюся лошадь. Вскоре маленький отряд уже скакал по узкой каменистой дороге, казавшейся белой в свете выглянувшей из-за туч луны.

Сначала дорога тянулась вдоль побережья, потом начала забирать в сторону. Не останавливаясь, проскочили через какое-то селение, окруженное сонными садами, вылетели на проселок, с обеих сторон зажатый виноградниками, миновали невысокий перевал и спустились в долину. Сытые кони несли резво, дробным стуком копыт отсчитывая версту за верстой.

Неожиданно из ночного мрака выросла глинобитная стена с глухими воротами, человек, встретивший казаков на берегу моря, соскочил с седла и открыл калитку. Все быстро спешились и по одному вошли во двор, окруженный темными строениями. Калитка захлопнулась, лязгнул задвинутый засов, а на улице раздался цокот копыт: кто-то уводил коней.

— Тихо, братки, тихо, — успокоил атаман встревожено оглянувшихся казаков.

Он первым вошел в ворота сарая, предупредительно распахнутые незнакомцем. Остальные — за ним. Ворота закрылись. В темноте кто-то чиркнул кресалом и зажег фонарь. В его тусклом свете Тимофей, наконец, разглядел незнакомца. Это был тощий человек с большим носом и широкими черными бровями. Половину его смуглого лица закрывала короткая курчавая борода.

Татарин? Нет, не похож. Да и одет не так: узкие темные штаны, заправленные в мягкие сапоги, расшитая белым орнаментом зеленая куртка, перехваченная в талии широким темно-красным кушаком, и небольшая барашковая шапка.

Он поднял фонарь, поманил казаков за собой и двинулся между наваленных в сарае тюков. У дальней стены поставил фонарь на пол, поднял крышку люка и знаками показал, что нужно спуститься по лестнице в подпол. Куприян взял с полки свечу, зажег ее и первым полез в темный провал лаза.

Подвал оказался сухим, с низким потолком и массивными стенами, сложенными из дикого камня. Вдоль них стояли грубо сколоченные лавки, а посередине был устроен стол из двух пустых бочек и обрезка широкой доски. Пол покрывал слой свежей соломы. На вбитом в стену кованом крюке висел большой фонарь. Волосатый зажег его от огарка и предложил:

— Располагайтесь, братки. Конечно, не боярские хоромы, но несколько дней можно пересидеть.

Он позвал с собой Тимофея и поднялся наверх, оставив казаков обживать подземное убежище.

Чернобородый проводил их через темный двор в дом, где в маленькой комнате без окон ждал сам хозяин — седой, горбоносый, с большими, чуть навыкате карими глазами. Он сидел за столом, покрытым простой белой скатертью. Комнату ярко освещали масляные светильники. На голой стене висела потемневшая от времени икона. Увидев гостей, хозяин встал из-за стола и обнял казака:

— Как добрался? Все хорошо?

— Здравствуй, Спиридон, — облапил его своими ручищами Волосатый. — Здравствуй, друг дорогой.

Лицо хозяина покраснело, он с трудом вырвался из могучих объятий, едва переводя дыхание.

— Медведь. — Спиридон шутливо ткнул кулаком в широченную грудь Куприяна. — Кости переломаешь! Кто с тобой?

Его глаза настороженно ощупали татарский наряд Тимофея.

— Мой человек, не опасайся. Дело у него тут.

Куприян опустился на лавку. Хозяин сел за стол. Помедлив, уселся и Тимофей. Чернобородый принес блюдо с жареной рыбой и кувшин вина, поставил на стол.

— Садись, Ивко. — Куприян хлопнул ладонью по лавке рядом с собой. — Поговорим.

— Угощайтесь, — предложил Спиридон.

— Потом. — Куприян подвинулся, давая место чернобородому Ивко, и продолжил: — Надо плыть в Константинополь, Спиридон. И поскорее!

— Корабль готов, — улыбнулся хозяин. — Только тебя ждал. Завтра закончим грузить товар и можем отчаливать.

"Греческий купец, — понял Головин. — А вот кто такой Ивко? И куда подевали коней, на которых мы сюда прискакали? Что мне тут нужно делать? Кто мне скажет об этом, если завтра Волосатый уплывет к туркам? Спросить или набраться терпения и подождать?"

— Погода прекрасная, — продолжал купец. — Если будет попутный ветер, добежим быстро. Но тебе лучше подняться на корабль ночью. В последние дни у нас неспокойно, везде рыскают люди Азис-мурзы. Может, что пронюхали?

— Откуда бы им? — насторожился Куприян.

— Не беспокойся, здесь тебя никто не найдет, — подал голос Ивко. — Вход в подвал завалим мешками, никакой Азис-мурза не догадается.

Куприян с сомнением покачал головой: начальник стражи Азис-мурза жесток, своенравен, но далеко не глуп. Хан Гирей не всегда им доволен, но принужден считаться с мнением Константинополя, которому такой человек, как Азис-мурза, угоден и полезен. Поощряя доносительство, мурза везде насадил своих шпионов, пытался даже засылать лазутчиков в Азов. Если он действительно хоть что-то пронюхал, неминуемо жди беды.

— Что же нам теперь — сидеть, как крысам, в подвале и носа не высовывать? — нахмурился Куприян. — А дело кто будет делать? Не отсиживаться приплыли.

— Какое у тебя дело? — Спиридон отхлебну лвина из кувшина . — Уплыть в Царьград? Уплывешь! И всех твоих богатырей увезу, места хватит.

— Э-э, нет, дорогой, молодцам здесь есть работа, — возразил Куприян, — надо украсть знатного татарина и увезти в Азов.

Спиридон отодвинул кувшин и уставился на атамана, приоткрыв рот от изумления. Ивко с хрустом почесал густую бороду и неуверенно растянул губы в улыбке: наверно, атаман шутит?

Тимофей внутренне вздрогнул: в отличие от Спиридона и Ивко, он понимал, что Куприян не склонен шутить. Вот что, оказывается, предстоит Головину и его девяти товарищам! Раньше им ни словом не обмолвились об этом, желая сохранить в тайне замысел отчаянно дерзкого предприятия. Одно дело взять в плен знатного степняка в жестоком бою в поле, но совсем иное — скрытно проникнуть в Крым, украсть татарского вельможу и доставить в Азов. Для этого нужно обладать хитростью лисицы и отвагой льва. Да, не зря отец Зосима отправил в такую даль десяток своих питомцев.

— И… кого же ты хочешь украсть? — Спиридон, наконец, обрел дар речи. — Надеюсь, это не шутка?

— Какие шутки? — буркнул Куприян. — А кого украсть, скажешь мне ты!

— Я? — округлил глаза купец. — Ты в своем уме?

— В своем, — заверил Куприян. — И даже хмельного в рот не брал.

— Ты говоришь странные веши, — покачал головой Ивко. — Странные и непонятные. Если не доверяешь нам, не хочешь назвать имя…

— Нужен ханский вельможа, который много знает, — перебил его казак. — Вы живете здесь давно, поэтому я жду от вас совета, кого лучше выкрасть, чтобы узнать у него о намерениях Гирея и турок.

— Вот оно что, — помрачнел Спиридон. — Твои люди ищут смерти!

— Нет, — нарушил молчание Тимофей. — Если нам поручено украсть знатного татарина, мы украдем! И вывезем его в Азов.

Грек с интересом взглянул на молодого человека, но тут же отвел глаза.

— Это трудно, — вздохнул он, — очень трудно. Любой мурза не просто вельможа, это маленький хан в своих владениях! У них дома-дворцы, похожие на крепости, вооруженная охрана, множество слуг. И потом, как я могу точно знать, кто из приближенных хана посвящен в его замыслы и замыслы турок? Если вы так отважны, то лучше всего похитить самого Гирея.

— Спиридон прав, — согласно закивал Ивко. — За вами будет сильная погоня. Слишком велик риск! Могут перебить при попытке похищения, могут не пустить к морю, а могут и утопить в нем, не пожалев ни вас, ни мурзу.

— А если уходить через степь? — предположил Головин,

— Долго, — отмахнулся Куприян, — да и гнать придется через весь Крым. Это уж точно смерть! А на море отчалил — и неизвестно куда уплыл…

Повисло гнетущее молчание. Спиридон уставился в стену и беззвучно шевелил губами: наверное, поименно вспоминал каждого из приближенных хана Гирея, прикидывал, кого из них лучше выкрасть. Куприян схватил со стола кувшин и жадно припал заросшим ртом к его горлышку. Ивко опустил голову и разглядывал пальцы сцепленных рук. Тимофей напряженно ждал, что скажут хозяева: неужели они ничем не смогут помочь?

Ивко поднял голову, загадочно улыбнулся и неожиданно воскликнул:

— Алтын-карга!

— Золотой Ворон? — перевел на русский язык Годовик. — Кто это?

— Иляс-мурза. Татары прозвали его Золотой Ворон, — объяснил грек. — Богатый, знатный. В родстве с Гиреем, поскольку тоже, как и хан, принадлежит к роду Чингиза, что дает ему право носить нa шлеме перья серого кречета. Пожалуй, это хорошая мысль!

— Иляс известный воин, — дополнил Ивко. — У него большой дом неподалеку отсюда. Много слуг и русская жена.

— Тебе приходилось бывать в его дворце? — заинтересовался Куприян.

— Ты хочешь украсть Иляса? — прямо спросил Спиридон. — Это невозможно!

— Почему? — вмешался Тимофей. — Судя по всему, этот мурза нам подойдет. Конечно, плохо, что его дом недалеко от вашего, но зато можно ночью поглядеть, как там и что.

— У него во дворце сильная охрана, — замахал руками грек. — И за вами кинется в погоню половина Крыма! Но он должен многое знать, очень многое. Не лучше ли попробовать поймать его вне дома? Например, когда мурза отправится на охоту?

— А когда это будет? — вскинул голову Куприян. — Кто знает? А у нас всего пять дней. Даже четыре. Струг не сможет ждать!

— Погоди, — поднял ладони купец. — Скажи, ты хочешь плыть в Константинополь или останешься, чтобы украсть мурзу? Что для тебя важнее?

— Подготовим похищение и отплываем, — после недолгого раздумья решил Куприян. — Мы с тобой отправимся на корабле, а Ивко поможет здесь выкрасть Алтын-каргу. Без Ивко все равно не найти дороги к бухте, куда должен прийти струг. Кто из вас бывал в доме мурзы?

Ивко молча встал и вышел из комнаты. Вернулся он с куском угля в руке. Снял со стола кувшин и блюдо с рыбой, разгладил скатерть и начал чертить на ней непонятные линии.

— Смотрите, — объяснил он Тимофею и Куприяну, — вот тут дом, где мы находимся. Это дорога, это роща, это сады, а это ограда дворца Алтын-карги…

Через час Головин вернулся в подвал. В руках у него была бережно свернутая скатерть с начертанным углем планом усадьбы и дворца Иляс-мурзы…

Казалось, Анастасию, наконец, не только оставили в покое, но и дозволили делать все, что ей заблагорассудится. Она вышивала платок диковинными цветами и птицами, а когда работа подошла к концу, задумалась: что дальше? Разноцветные шелка на белом фоне так и переливаются, птички получились как живые; цветы алеют, словно маки. Можно еще что-нибудь вышить. А потом, что потом?

Ей не отказывали ни в еде, ни в питье, проворные старухи в черной одежде приносили блюда и кувшины, убирали грязную посуду. Тень голода не витала над русской рабыней, грозя ей костлявой рукой, наоборот, здесь не знали, какими бы еще вкусными кушаньями и сладостями ее порадовать. Невольницу выпускали гулять в большой роскошный сад, раскинувшийся вокруг дворца Алтын-карги, разрешали побегать и порезвиться, посидеть на мягкой траве, подставив лицо ласковому солнышку. Если ей вдруг хотелось прилечь, на низком деревянном помосте в тени деревьев для нее были расстелены пушистые ковры, громоздилось множество подушек. Ложись, отдыхай, нежься! А если задремлешь, бдительная старуха, наблюдавшая за прогулкой, сядет в изголовье и отгоняет докучливых мух, чтобы не тревожили сон северной красавицы.

А наряды? Полны сундуки: шелка, бархат, златотканая парча, тончайшая кисея. И все можешь примерить, надеть — хоть целый день напролет вертись перед драгоценным зеркалом, купленным за огромные деньги у венецианских купцов. Примеряй шапочки, украшенные пушистыми, легкими перьями, или погляди, как сидят на ножке туфли из тонкого сафьяна, а хочешь — обмотай голову тюрбаном. Да можно ли перечесть все, что лежит в сундуках?

Не надо полоть огород, таскать воду из колодца, растапливать печь, месить тесто, ворошить сено, доить корову, сбивать масло, мыть полы, подмазывать глиной курень, возиться с горшками. По вечерам не ломит натруженную спину, не гудят от усталости руки и ноги, но… Раньше, бывало, только коснулась щекой подушки, так сразу проваливалась в сон. Здесь и постель мягкая, и спину от трудов не ломит, а сна нет. Пуховая подушка казалась камнем, подсунутым под голову. И маетно, и душно, металась ночи напролет, а сон не шел. Словно кто украл его и не хочет вернуть. Лежала, думала и поняла, что хотят ее или подкупить, или сломать. Свобода — только призрак, а на самом деле она в золотой клетке: крепки прутья, неусыпна стража!

Это Анастасия уже проверила. День и ночь стояли за дверями проклятые старухи. Пойдешь в сад — и они обе за тобой следом, словно воронье, так и мелькают между деревьями. Попробуй только подойти к ограде, они тут как тут. Значит, боятся, чтобы не сбежала? Но куда бежать? Даже если удастся украсть коня, далеко не ускачешь. Чужая страна, чужие люди, а родной дом за тридевять земель. Да и цел ли он после татарского набега? Живы ли отец и братья?

И все же один раз ей повезло. Как-то, гуляя по саду, она заметила в густой траве что-то блестящее. Однако сразу к тому месту не подошла, а принялась вываживать старух, чтобы отвлечь их внимание. Резвилась, прыгала, бегала по дорожкам из конца в конец сада. Старухи немедленно разделились: одна караулила вблизи ворот, а вторая от дальней стороны ограды наблюдала за расшалившейся рабыней. Уловка удалась: старухи в черном оказались достаточно далеко и не могли ее видеть.

И вот, наконец, Анастасия возле загадочного блестящего предмета. Сердце ее замерло: в траве лежал кинжал с рукоятьюиз рога. Хищно поблескивала под лучами яркого солнца синеватая сталь изогнутого клинка, так и маня схватить его и поскорее спрятать. Но Анастасия сумела сдержаться, не нагнулась за находкой. Наверно, кинжал обронил кто-то из слуг Алтын-карги или охранник, которому ночью причудился подозрительный шорох в саду. Он отправился поглядеть, не забрались ли в имение воры, и выронил кинжал из ножен, а когда хватился, уже не вспомнил, где случилась потеря. Впрочем, какое имеет значение, кто потерял? Важно, что нашла она! Побегав еще немного, Настя, будто от усталости, повалилась на траву, схватила кинжал и успела спрятать его на груди до появления старух.

"Поздно, голубушки, — злорадно подумала она, увидев медленно приближавшихся с двух сторон стражей в черном, — Проворонили!"

Назад она возвращалась в отличном расположении духа. Как только осталась одна в комнате, тут же вытащила кинжал и попробовала пальцем лезвие клинка: оно было очень остро наточено. Ну, теперь так просто она не дастся! Но тут же пришла другая мысль: где надежно спрятать находку? Носить кинжал без ножен неудобно, а оставить в комнате нельзя: старухи могут обнаружить тайник — они знают тут все щели и углы. Опять же, как скрыть кинжал, когда поведут в баню или заставят переодеться? На нее насильно надевали то, что считала нужным хозяйка.

С Варварой она больше не встречалась. Конечно, видела ее из окна своей комнаты, когда та спускалась во двор или гуляла в саду, но лицом к лицу они не сталкивались.

Так ничего толком и не придумав, Анастасия бережно замотала клинок лоскутом ткани и спрятала под платьем. И тут же неожиданно отворилась дверь, и вошли ее стражи. Молча схватили рабыню за руки и потащили за собой по лестницам дворца.

Анастасия попыталась вырваться, но старухи держали крепко. Тогда она присела, но получила крепкий пинок коленом в позвоночник, отдавшийся болью во всем теле. Старухи знали, как усмирять непокорных невольниц. Попробуй, достань кинжал, когда руки заламывают за спину. Решив не тратить зря силы, она сделала вид, что смирилась. Старухи притащили ее к знакомым дверям, вошли вместе с нею и остановились против дивана, на котором сидела Варвара.

Несколько минут женщины молча разглядывали друг друга, словно соревновались, кто быстрее заставит соперницу опустить глаза. Потом Варвара тихо сказала:

— Я вижу, ты еще больше похорошела. Тебе на пользу свежий воздух и долгий сон. Неужели тебе не нравится у меня?

— Дома лучше, — не сдержалась Настя.

— Дома? — Хозяйка рассмеялась. — Теперь твой дом здесь. Пока здесь. И от тебя зависит, сколь долго ты здесь пробудешь.

— Если бы это зависело от меня…

— Договаривай — Варвара подалась вперед — Ты не ценишь доброго отношения, не рада нарядам, прогулкам? Хочешь отведать плетей?

Анастасия молчала, уставившись в пол: какой толк от спрятанного на груди кинжала, если ее крепко держат за руки? О, если бы старухи знали, что может случиться, если рабыня вырвется!

— Ты неразумна. — Варвара откинулась на спинку дивана — Мудрец сказал: не обнаруживай свою ненависть к тем, кого ты не в силах удалить от себя. Тем более не стоит ее обнаруживать рабу по отношению к хозяину.

Настя отвернулась и стала смотреть за окно, где легкий ветерок играл листвой деревьев в саду.

— Непокорная, — усмехнулась хозяйка. — Ничего, я заставлю тебя стать послушной моей воле! Сейчас тебя спасает красота, но потом ты поймешь, что спасение в том, чтобы стать воском в моих руках. И тогда я слеплю из тебя все, что пожелаю. Смирись!

— Нет! — Рабыня смело поглядела прямо в глаза Варвары. — Лучше умереть!

— А вот это тебе не удастся. Я все равно добьюсь своего: не пряником, так кнутом!

— Тогда бей! Чего же ты ждешь?

— Завтрашнего дня, — спокойно ответила жена Алтын-карги — Мне жаль обезобразить твое тело.

— Ага, ты ждешь, что я буду мучиться в ожидании наказания? Ошибаешься! Меня не запугать угрозами.

— Какие угрозы? — подняла тонкие брови Варвара — Завтра возвращается Рифат. Просто я не хочу, чтобы он видел твое исполосованное кнутом тело. Вот и все.

— Завтра? — отшатнулась Анастасия.

— Да, завтра, — подтвердила хозяйка. — Завтра ты станешь его наложницей, а там посмотрим. Учти, многое будет зависеть от того, останется ли он доволен тобой. Еще есть время подумать, что лучше выбрать. Иди!

Старухи потащили Настю к дверям. Она не сопротивлялась, подавленная услышанным.

— Завтра! — Как выстрел в спину ударило ее последнее слово Варвары, которое прозвучало прежде, чем захлопнулись двери.

В своей комнате Анастасия упала на диван и разрыдалась. Что делать? Остается только одно: лишить себя жизни, принять на душу тяжкий грех. Но, может быть, всеведущий и милостивый Господь простит ей? Ведь он все знает и видит.

Она села спиной к двери, чтобы укрыться от старух, достала кинжал и прикоснулась пальцами к нагретому теплом ее тела клинку. Вонзить в грудь острую сталь, и пусть душа летит на покаяние? Варвара, конечно, разозлится, но тут же начнет искать для сына новую рабыню. И все повторится. Как же разорвать страшный круг?

Решение пришло само собой: надо убить Рифата! Конечно, потом ей не жить, но и так жизнь кончена, рожденная вольной, она не станет сожалеть о неволе. Всего одним ударом кинжала она сразу поразит наследника рода Алтын-карги, отомстит Варваре, предавшей свой народ, достанет самого Иляса-мурзу, лишив его надежды передать свои богатства сыну, а потом внукам. Не будет больше у мурзы сына!

Только бы у нее хватило сил. Убить Рифата нужно при первой же встрече с ним, другого случая уже может не представиться. Он войдет к ней, как полновластный хозяин, готовый сломить сопротивление наложницы, не желающей расстаться с девичьей честью, и никак не ожидая внезапной смерти от ее кинжала. Пусть потом делают с ней все, что хотят. Варваре и Илясу достанется только мертвое тело рабыни, поскольку, убив Рифата, она убьет и себя, чтобы не могли над ней, живой, глумиться. А мертвые сраму не имут!

Остаток дня Анастасия провела в раздумьях и молитвах. Мысли о грядущем дне повергали ее в дрожь, заставляли измученное сердце биться неровно и тревожно. Вдруг старухи обыщут комнату или поведут в баню? Или Варвара решит, что ее сын должен овладеть рабыней в другой половине дома, и не Рифат придет сюда, а ее поведут к нему?

Вяло поужинав, Настя прилегла. Незаметно подкрался сон и подарил отдых ее пылавшей от дум голове.

Утром она сразу почувствовала, что в доме царит необычное оживление. Суетились слуги, хлопали двери, с женской половины далеко разносился повелительный голос хозяйки, распекавшей челядь. Со двора донеслись цокот копыт и приветственные возгласы. Анастасия кинулась к окну.

На красивом вороном коне в ворота имения въехал Иляс-мурза. Рядом с ним гарцевал на гнедом жеребце молодой татарин в богатой одежде. Кажется, что это приехали два Иляса, только один из них старый, а другой еще совсем молод и полон сил. У молодого мурзы такая же манера держать голову, тот же рост и телосложение, даже жесты удивительно похожи. Анастасия поняла: приехал Рифат.

Ночью, дождавшись, когда все вокруг погрузится в сон, казаки неслышными тенями вылезали из подвала и прокрадывались к имению Алтын-карги. На первый раз ограничились тем, что издали осмотрели дворец и обошли вокруг ограды. Почуяв чужих, сторожевые псы подняли неистовый лай. Забеспокоилась стража, мелькнули огни факелов, и Тимофей решил в следующий раз проникнуть за ограду со стороны сада. На вторую ночь они пробрались в сад, и дошли до дворовых построек, но проклятые псы вновь подняли тревогу. Не желая рисковать, Головин дал сигнал отойти.

Заметить их не могли: каждый казак из его десятка прекрасно умел оставаться невидимым не только в темноте, но и при ярком свете дня, все они прошли суровую школу у монахов-воителей, научивших прятаться в степи, в лесу и даже во вражеской крепости, охраняемой усиленными караулами. Но собака — не человек, ее обмануть труднее. Пусть она плохо видит, зато обладает тонким нюхом и прекрасно слышит. Старики утверждали, что псы чуют даже призраков, неприкаянно бродящих в ночи. Так это или нет, но если хочешь выкрасть мурзу, от сторожевых собак нужно как-то избавиться.

Когда вернулись, выяснилось, что случилась досадная промашка: Брязга потерял кинжал. Тимофей помрачнел. Ладно, коли выронил по дороге к имению мурзы, а вдруг в саду? Беда, если слуги Иляса найдут кинжал! Тут же начнут выяснять, чей он. И окажется, что ни у кого в доме такого никогда не было. Значит, в саду побывал кто-то чужой. И непременно усилят стражу, могут даже устроить засады. А если об этом узнают соглядатаи Азис-мурзы? Одна надежда: кинжал был татарской работы. И у казаков, и у ордынцев оружие было всякое: турецкое, татарское, русское, сделанное в немецких землях, в Польше и даже выкованное искусными мастерами страны вечерней звезды, как арабы поэтично называли Испанию. Хороший клинок или пистолет легко менял владельцев в круговерти вечной войны и набегов, часто переходил из рук в руки.

Ладно, сделанного все равно не воротишь. Теперь надо как-то изловчиться, чтобы увидеть самого Алтын-каргу и решить, где и как его брать.

Но собаки, проклятые сторожевые собаки! Мысль о них не давала Тимофею покоя. Перестрелять их из лука? Но в темноте можно неточно всадить стрелу, а подранок поднимет такой вой, что весь дом окажется на ногах. А мурзу желательно выкрасть тихо. Может, отравить лохматых сторожей? Конечно, заранее это сделать нельзя, поэтому нужен быстродействующий яд. Причем такой, чтобы собаки его не учуяли, жадно схватили приманку…

Когда Ивко спустился в подвал, Головин отозвал его в сторону.

— Слушай, я на татарина похож?

— Больше на янычара. — Ивко окинул его взглядом. — А что?

— Ты много видел янычар? — недоверчиво прищурился Тимоха.

— Много. — Глаза Ивко зло заблестели. — Я родился на земле многострадальной Сербии… Ладно, что ты задумал?

— Хочу пойти к Алтын-карге. На него посмотрю, узнаю, как и что в доме, где держат собак. Уж больно они чуткие. Отравить бы надо. Да ночью несподручно искать нужную траву для зелья.

— Не ходи, — замотал головой серб — Я покажу вам Иляса, а собак постараемся усыпить. Я знаю, как это сделать. Послушайся моего совета, не ходи! Карга свято чтит законы гостеприимства, однако насторожится, увидев неизвестно откуда появившегося янычара. А нам нужно, чтобы он спал спокойно.

— Хорошо, пусть так. Но когда и как ты покажешь нам Иляса? Время идет, Спиридон и Сгиб сегодня ночью отплывают. А завтра нас будет ждать струг.

Ивко похлопал казака по широкому плечу и хитро подмигнул:

— Сегодня увидишь мурзу. А завтра его украдем. Отдыхай!

Он собрал пустые миски и поднялся наверх, а Тимофей завалился на лавку. Кругом сладко похрапывали уставшие за ночь товарищи, а его сон не брал. Головин закрыл глаза и мысленно представил себе окруженный садом двухэтажный дворец с деревянными фигурными решетками на окнах. Может, попробовать выманить мурзу из дома? Навалиться на него во дворе, скрутить руки, заткнуть рот, бросить поперек седла и гнать коней?

Нет, не подходит! Что делать мурзе на дворе поздно ночью? Если случится шум, он пошлет слугу узнать, в чем дело, но сам не спустится. А если заявиться к нему заполночь под видом отряда янычар? Нет, он не выйдет к ним, а пригласит к себе. И окружит дом охраной, не доверяя незнакомым вооруженным людям: у янычар дурная слава даже среди единоверцев.

Штурмовать дворец нельзя: у него крепкие стены из камня и толстые двери, а рядом большой город. На шум выстрелов примчится стража. И пожар не устроить по той же причине. Вот незадача!

Может, взять дворец среди бела дня, когда никто не ожидает такой дерзости? Но где прятать мурзу до наступления ночи? В подвале у Спиридона? За это время ханские стражники успеют выставить заставы на всех дорогах и караулы на побережье. Нет, все это не подходит. Надо придумать что-то иное, чтобы обеспечить внезапность нападения и возможность быстро отступить. Дело должно свершиться в считанные минуты: свалиться как снег на голову, схватить мурзу и увезти, а потом пусть татары разевают рты и бестолково мечутся.

Когда пришел Ивко, в голове у Тимофея уже сложился план похищения; он даже прикинул, что и как должен делать каждый его казак.

— Ты хотел увидеть мурзу? — улыбнулся Ивко — Тогда пошли.

Головин взял с собой Брязгу и еще одного казака.

— Вас трое? — Серб придержал крышку люка, помогая им вылезти. — Все хотят поглядеть на каргу?

— Им его вязать, — как о давно решенном деле, сказал Тимофей.

В сарае стояла доверху нагруженная сеном арба. Запряженная в нее старая кривая кобыла меланхолично косила единственным глазом на людей и лениво переступала разбитыми копытами.

— Заройтесь в сено, — велел Ивко. — И ни звука. Выехали со двора и свернули к дому мурзы. Арба покатила по узкой каменистой дороге через рощу. Кобыла едва тащилась и часто обмахивалась хвостом, отгоняя надоедливых оводов.

— Раздвиньте сено, чтобы видеть дорогу, — не оборачиваясь, сказал серб. — Скоро нас обгонят несколько всадников. Мурза обычно едет впереди.

Примерно через час они услышали позади дробный стук копыт. Головин жадно впился глазами в приближавшихся всадников. Первым на отличном вороном коне скакал жилистый меднолицый татарин в низко надвинутой на глаза красной шапке, отороченной мехом степной лисы. На его лице застыло выражение высокомерного равнодушия. Немного отстав от него, ехали еще трое людей, вооруженных саблями. Замыкали кавалькаду две вьючные лошади.

"Какой момент! — невольно подумал Тимофей. — Нас трое, у каждого за поясом по паре пистолетов. Разрядить их в упор — и нет больше охраны, А мурзе аркан на шею… Но струг придет только завтра ночью!"

Рядом засопел Брязга: видимо, подумал о том же. Головин ощупью нашел его руку и сжал, призывая замереть, не выдать себя ни единым вздохом.

Даже не взглянув на медленно тащившуюся арбу, Иляс-мурза проехал мимо. Ивко поклонился ему, потом поклонился охране и долго кланялся вслед всадникам, пока они не скрылись за поворотом.

— Видели? — обернулся серб.

— Да, — глухо ответил из-под сена Тимофей. — Давай обратно мимо его дворца. Хочу еще раз взглянуть.

Арба развернулась. Кривая кобыла почуяла, что идет домой, и побежала резвее. Казак пробрался под сеном ближе к Ивко и спросил:

— Как с собаками?

— Они больше не помешают. Жалеешь, что не напал на Иляса?

— Жалею, — не стал скрывать Тимофей.

— Не жалей. Он сегодня не будет ночевать дома, а завтра ты его увезешь.

— Не загадывай. Коней заранее приготовь. И надо им копыта войлоком обмотать

— Все сделаем, — засмеялся серб.

— Приготовь мне длинные крепкие веревки и наскреби в печи сажи.

— Сажи? — недоуменно пожал плечами Ивко. — Ладно, будет и сажа…

Поздно вечером проводили Куприяна и Спиридона. По обычаю, присели на дорожку, потом обнялись. Волосатый залез в огромный пустой сундук, купец сам навесил на него массивный замок и спрятал ключ на груди. Потом поманил Тимофея и молча указал ему на хитро замаскированные под крышкой отверстия, чтобы сидевший внутри не задохнулся.

— В море выпушу, — усмехнулся в седую бороду Спиридон.

Два дюжих приказчика подняли сундук и вынесли во двор. Поставили на повозку. Уселись сами. Грек взобрался на козлы и тронул коня…

Днем точили сабли, заряжали ружья и пистолеты, проверяли одежду и обувь. После обеда легли на несколько часов отдохнуть.

Ближе к закату пришел Ивко. С улыбкой подал Тимофею плошку с сажей. Тот поблагодарил и достал небольшой горшочек с топленым салом. Перемешав его с сажей, вымазал себе лицо и руки. То же сделали и другие казаки.

— Хитры, — покрутил головой серб. — Теперь вас в темноте не заметишь.

— Веревки принес?

— Вот они, — Ивко отдал Головину свернутые кольцом веревки. — Отрава для собак готова. Вы подождете в роще, а я схожу к дому и кину им угощение. — Он показал небольшую кожаную сумку, набитую кусками мяса.

Когда вылезли из подвала, уже стемнело. Крадучись, пересекли двор и через калитку в задней стене ограды вышли на дорогу. Бегом припустились по ней к роще, где серб спрятал коней. Отыскивая их, забрались в чащобу. Хорошо еще, Ивко знал, как свои пять пальцев каждую тропочку и точно вывел к овражку, в котором тревожно фыркали стреноженные лошади. Головин проверил копыта. Серб не подвел — они были обмотаны кусками тонкого войлока.

— Ждите здесь, — Ивко вскочил в седло и бесшумно ускакал.

Время ожидания тянулось страшно медленно. Разобрали коней, еще раз проверили оружие, сделали на веревках скользящие петли, как на арканах. А серб все не возвращался. Тимофей заволновался: уж не случилось ли чего? Вдруг Ивко заметили, и он уводит погоню в сторону, или не подействовала на проклятых собак приготовленная им отрава? Что тогда делать? Возвращаться в Азов с пустыми руками? Но как найти дорогу к бухте без Ивко?

Наконец раздался глухой топот копыт, и показалась смутная тень всадника.

— Собаки спят, — подъехав ближе, сообщил серб.

— Ты с нами не лезь. Без тебя до струга не добраться, — предупредил его Головин и обернулся к своим: — Не шуметь! Татар убирать ножом или саблей. По сигналу уходим разом. Ивко останется с коноводом. Пошли!

Черными призраками двинулись через ночной лес. Выбрались на дорогу, понеслись по ней к имению мурзы. Остановились неподалеку от стены, за которой раскинулся сад, спешились, отдали лошадей коноводу и молча разошлись в разные стороны. Трое направились к воротам, один казак вместе с Ивко остался при конях, а шестеро перелезли через стену и спрыгнули в сад…

Прижавшись спиной к еще хранившей тепло угасшего дня стене, Тимофей настороженно прислушался: тихо. Сквозь ветви деревьев видно, как желто светятся окна в доме мурзы. Пахнет сырой землей и чуть уловимым ароматом прелой листвы. Ущербная луна посеребрила траву, залила широкий двор призрачным сиянием, положила угольно-черные тени там, куда не достигал ее слабый свет. Собаки молчали. Видимо, им пришлось по вкусу угощение серба.

Рядом притаились остальные казаки, почти неразличимые в темноте. Если не знать, что на расстоянии вытянутой руки от тебя люди, то пройдешь мимо, ничего не заметив и даже не услышав их дыхания.

Осторожно ступая, чтобы не хрустнула под ногой ветка, Головин двинулся вперед. Сабли у всех были привязаны за спиной — их рукояти торчали из-за левого плеча. Так удобнее выхватить клинок и не болтаются ножны, мешая пробираться в темноте. За пояс засунуты пистолеты, за голенищем — кинжал, а на шее — моток крепкой веревки. Вот и последние деревья сада. Впереди, в десятке саженей, угол пристройки, вплотную примыкающей к дворцу. Нигде не видно ни души, словно всё вымерло: да и то — время к полуночи.

Тимофей опустился на землю и пополз, стараясь спрятаться от света луны в тени сарая. Оглядываться не было нужды. Он знал, что остальные последуют его примеру. Добравшись до постройки, он выглянул из-за угла: как там, у ворот? Не сумев ничего разглядеть, издал губами чмокающий звук и посвистел, подражая голосу внезапно проснувшейся птицы. В ответ щелкнуло короткое соловьиное коленце, и все стихло. Значит, его люди на месте.

Взобравшись на плечи Брязги, Головин ухватился за край крыши пристройки. Подтянулся и влез на кровлю, опасаясь, как бы она не проломилась под его тяжестью. Но обошлось. Прямо перед ним темнела глухая стена дома. На четвереньках добежав до нее, он снова поглядел во двор. По-прежнему там было тихо и пустынно. Охранники или легли спать, или сидели в доме. Через минуту к Тимофею присоединились Афоня и еще один казак. Трое остались внизу.

Теперь предстояло залезть на крышу дворца. Безотказный Брязга опять подставил плечи, и третий, самый легкий из них, мгновенно вскарабкался наверх. Протянув руку, принял веревки и исчез. Головин начал медленно считать про себя: раз, два, три… Когда счет перевалит за второй десяток, казак с крыши должен сбросить веревки — именно столько времени нужно, чтобы добраться до печной трубы, накинуть на нее петли и вернуться. Не зря туда отправили самого легкого, кто знает, насколько крепка крыша дворца и не услышат ли в комнатах шаги над головой? Ну, что он там копается? Время неумолимо бежит, а струг не может ждать до бесконечности. И до него еще надо добраться.

Интересно, чем сейчас занят мурза? Или он уже спокойно почивает, не чуя нависшей над его головой страшной беды? Видит сладкие сны и не знает, что казаки уже во дворе его дома? Ничего, скоро Паршин получит подарочек. Но, может быть, они похитят Иляса вовсе не для Паршина, а для Москвы? Не зря же потребовали выкрасть того, кто знает о замыслах хана и намерениях турок. Обычно, даже то, как поведет себя пленник, может сказать очень многое. Если татарин сразу заведет речь о выкупе, значит, орда не собирается подниматься в набег и начинать войну, а если будет молчать…

Над головой раздался слабый шорох, и мимо лица змеей скользнула веревка. Поймав ее, Тимофей посмотрел наверх, на фоне неба чернела голова казака. Вот он взмахнул рукой и сбросил вторую веревку, а потом третью. Все, теперь можно действовать дальше.

По фасаду дворца, на уровне окон второго этажа, тянулся узкий, шириной в полторы ладони, карниз, опоясывавший здание. Держась за веревки, казаки взобрались на него и осторожно двинулись вперед, заглядывая через окно в комнаты. Ночи стояли душные, внутренние ставни были открыты, а рамы с наступлением тепла вынули до новых холодов, поэтому смельчаков отделяли от внутренних помещений дворца только резные деревянные решетки да неплотно задернутые легкие занавески.

Первая комната оказалась пуста. Разбросанные по коврам подушки, узкогорлый кувшин на низеньком столике, широкий диван, какие-то вещи, кучей сваленные в углу. И никого. Стараясь не смотреть вниз, Тимофей двинулся к следующему окну. На высоте почти четырех саженей, едва находя место, чтобы потверже поставить ногу на узкий карниз, он, как муха, полз по фасаду дворца Алтын-карги. Следом пробирался Брязга.

Во второй комнате вповалку спали на ковре, несколько пожилых женщин. Луна освещала голые стены, проплешины истертого до дыр ковра и усталые лица. Наверное, здесь отдыхала прислуга.

Третье окно выходило на внутреннюю лестницу, соединявшую этажи здания. Спиной к окну на ступеньках сидел бритоголовый татарин и обгладывал кость, часто слизывая с пальцев жир. Саблю он повесил на перила и полностью отдался процессу насыщения, ничего не видя и не слыша вокруг.

"Нукер мурзы, — осторожно переступая по карнизу, подумал Головин. — Что будет, если мы не найдем комнаты Иляса? Вдруг во дворце есть помещения без окон? Тогда придется прорываться во внутренние покои и брать его там".

Он миновал широкий простенок и заглянул в следующее окно. Там, сидя на подушках, мирно беседовали несколько мужчин. Они говорили настолько тихо, что их голоса едва долетали до Тимофея.

— У него в прошлом году был хороший урожай… — услышал казак обрывок фразы и, пригнувшись, поскорее убрался от окна. Эти мужчины его не интересовали: среди них не было мурзы Иляса. А впереди ждал еще длинный ряд темных и освещенных окон. И подгоняло нетерпение поскорее найти хозяина дома. Ведь ночь не бесконечна!

Казалось, удача капризно отвернулась, решив зло посмеяться над дерзкими смельчаками. Они уже прошли почти все здание — до угла осталось всего несколько окон, — но Алтын-карги не было ни в одной из комнат. Неужели мурза каким-то чудом успел ускользнуть от похитителей, неведомыми путями узнав о грозящей ему опасности? Если его не окажется ни в одном из покоев по эту сторону дворца, придется перелезть через крышу, спуститься на карниз с другой стороны и вновь осматривать комнату за комнатой. А драгоценное время неумолимо уходит. Наверно, гребцы сейчас вовсю налегают на весла, торопясь вовремя приплыть к заветной бухте…

Еще три окна, в которые он заглянул, только усилили тревогу и нетерпение Тимофея: за ними лежал погруженный в сумрак большой зал — на его стенах висели щиты, сабли и перекрещенные копья, украшенные конскими хвостами. Даже в темноте видно, что все оружие дорогое, хорошей работы, богато украшенное насечкой и самоцветными камнями. Брязга только горестно вздохнул — хоть и близок локоток, да не укусишь! А как славно завладеть хоть одной из висевших на стенах сабель.

После зала опять оказалось окно, выходящее на внутреннюю лестницу. За ним, нахохлившись, как вороны под студеным ветром, сидели под дверями комнаты две одетые во все черное старухи. Напротив, на крюке, вбитом в стену, висел слабо мерцавший масляный фонарь. Старухи молчали и не шевелились: то ли задремали, то ли погрузились в раздумье. Около ног одной из них, свернувшись теплым комочком, слала рыжая кошка.

Перехватив поудобнее веревку, Головин сделал еще несколько шагов и очутился у последнего окна. Лишь только заглянул в него, как сердце радостно екнуло: наконец-то!

Посредине комнаты, спиной к нему, стоял Иляс-мурза в отороченной мехом степной лисы красной шапке. Наверное, ее сшил искусный мастер: у заднего шва положенная по околышу лиса держала в зубах свой хвост, спускавшийся на спину мурзы пушистой рыже-серой косичкой. Вместо глаз у лисицы вставлены зеленоватые камушки, отражавшие свет горевшей в комнате свечи. И казалось, что зверь зло смотрит на внезапно появившегося за окном казака. Вчера, провожая взглядом скакавшего по дороге Алтын-каргу, Тимофей подивился хитрому умению скорняка, выделывавшего шкурку степной хищницы.

Напротив мурзы, судорожно сжав в левой руке платок, стояла девушка в роскошном татарском одеянии. Правую руку она спрятала за спину На ее бледном лице лихорадочными пятнами горел румянец, а большие глаза были подобны звездам, излучающим убийственно-холодный свет. Такой красавицы Головину не приходилось видеть. Неясное, тоскливое предчувствие на мгновение сжало ему сердце, когда он заглянул в эти глаза. Кто она? Жена или наложница мурзы?

— Уйди добром! — неожиданно по-русски сказала девушка, и звук ее голоса заставил Тимофея слегка вздрогнуть. Сколько боли и муки слышалось в ее словах!

В ответ мурза только тихо рассмеялся и сделал шаг к ней, но девушка проворно отступила:

— Не подходи!

Почувствовав легкий толчок в бок, Головин обернулся — рядом, поблескивая белками глаз на черном, вымазанном сажей лице, радостно скалился Брязга. Держась одной рукой за веревку, он показывал другой на спину мурзы, то сжимая, то разжимая увесистый кулак, словно хотел сказать: чего ждем, надо хватать его и уносить ноги!

Тимофей словно очнулся от колдовского сна, навеянного чарами неизвестной красавицы. Он натянул веревку и уперся подошвами сапог в стену. То же самое моментально проделал Афоня. Головин показал ему растопыренную пятерню, потом ткнул себя в грудь. Брязга понимающе кивнул.

Оттолкнувшись, Тимофей, как маятник, качнулся и, снова приблизившись к стене, оттолкнулся еще, уже сильнее. С другой стороны окна, в такт с ним, раскачивался Афоня Брязга.

Раз, два, три… Пора! Казаки с маху ударили по деревянной решетке ногами, вышибли ее и влетели в комнату. Перекувырнувшись, Головин тут же встал на ноги и от души врезал мурзе в ухо. Не успев даже обернуться на шум, татарин рухнул лицом вниз.

Сдавленно вскрикнула девушка, а Брязга уже сорвал с шеи запасную веревку и спутал мурзе ноги. Сноровисто действуя, он захлестнул ему шею, подтянул руки бесчувственного татарина к затылку и связал запястья. Тимофей сорвал со стены тонкий ковер с яркими узорами и накинул на пленника. И тут распахнулась дверь.

— Шайтан!..

Афоня метнул нож, и черная фигура, возникшая в проеме двери, захлебнувшись криком, кулем осела на пол. Кто-то с воплем покатился по лестнице, где-то внутри дома бухнула дверь, послышались возбужденные голоса.

Но Головин уже спеленал мурзу и легко вскинул сверток на плечо. Шустрый Брязга пританцовывал от нетерпения на подоконнике, держа в руках веревки.

— Уходим!

Тимофей шагнул к помертвевшей от испуга девушке, выхватил у нее из рук платок:

— На память!

Подскочил к. окну, принял из рук Афони веревку, оттолкнулся и скользнул по ней вниз, прижимая к себе драгоценную добычу, завернутую в ковер. Следом выпрыгнул Брязга, а сверху уже летел во двор сидевший на крыше казак.

— Меня возьмите, меня! — подбежав к окну, что было сил, закричала девушка, но ее голос заглушил переливчатый, разбойный посвист, от которого заложило уши.

И тут же поползли в стороны створки ворот, в них влетели оседланные кони, дробно стуча копытами по плитам двора. Дворец ожил. В окнах замелькали яркие огни, на разные голоса завыли перепуганные женщины, послышался топот многих ног.

А казаки уже поймали коней, на ходу вскочили в седла и рванули через ворота к дороге. Впереди, бросив поперек седла завернутого в ковер мурзу, скакал Тимофей, крепко зажав в кулаке девичий платок.

На двор кучей высыпали полуодетые вооруженные татары. Вслед похитителям бухнул запоздалый выстрел, раздались яростные проклятия. Но было поздно. Как черный смерч, пронеслись всадники и исчезли за оградой. Только раскачивались, тонко поскрипывая, створки распахнутых ворот да серебристым облачком повисла над освещенной луной дорогой поднятая копытами пыль.

В бархатном темном небе над острыми кронами кипарисов и пирамидальных тополей равнодушно сияли низкие крупные звезды. Легкий ветерок прошумел в густой листве сада и улетел прочь, наверно, решил догнать лихих наездников, чтобы вместе с ними долететь до синего моря и надуть парус их струга, помогая плыть к родным берегам…

Вдруг вновь раздался цокот копыт. В распахнутые ворота въехали несколько верховых. Первый всадник привстал на стременах и громко спросил:

— Что тут происходит? Почему шум? Вы что, оглохли, правоверные? Отвечайте! Я начальник ханской стражи Азис-мурза!..

Глава 4

Сотник Ахмет приехал поздно вечером, когда Азис-мурза уже собирался отойти ко сну после вечерней молитвы. Слуга робко постучал в дверь покоев господина и доложил о прибытии сотника. Мурза недовольно поморщился: вечно этот Ахмет выберет самое неподходящее время. Наверняка опять заявился с какой-нибудь ерундой, лишь бы только показать свое рвение и услужливость: вот, мол, я какой, не знаю ни сна, ни отдыха.

Азис накинул халат и вышел в комнату для гостей, шаркая по коврам домашними туфлями без задников, надетыми на босу ногу. Ахмет был уже там. Он низко поклонился мурзе и начал извиняться, что обеспокоил высокородного в неурочное время, но Азис прервал его:

— Говори короче. В чем дело?

Глаза сотника победно блеснули:

— Я нашел их, высокородный!

Мурза зевнул и недоверчиво посмотрел на подчиненного: опять только зря отнимет время дурацкими россказнями и пустыми домыслами. К сожалению, это уже не в первый раз.

— Да, да, — подойдя ближе, заверил Ахмет. — Но я счел своим долгом поставить в известность об этом тебя, высокородный, чтобы ты мог сам схватить врагов.

"Неужели он действительно нашел, где спрятались разведчики Паршина? — подумал Азис. — Если так, то понятно, почему он здесь. Испугался! Нет, не чужих клинков и свиста пуль, а гнева хана Гирея. Хочет, чтобы я взял на себя ответственность, особенно в случае неудачи. А подает все так, будто всей душой ратует о моем благе и желает подарить мне всю славу победителя. Лукавый раб!"

— Ты уверен? — спросил мурза. — Уверен, что нашел? Смотри, я не люблю, когда меня попусту тревожат.

— Нет, все точно, — понизил голос сотник. — Верный человек рассказал мне, что несколько ночей назад по дороге, недалеко от имения Иляс-мурзы, промчался конный отряд. Всадники остановились у дома греческого купца Спиридона, спешились, а лошадей кто-то погнал дальше.

Азис опустился на подушки и начал массировать пятку левой ноги: ноет — наверно, к непогоде. А насчет всадников, о которых толкует Ахмет…

— Ну и что? — поторопил он сотника, — Мало ли кто ездит по ночам? Почему ты думаешь плохое об уважаемом купце? Я сам часто предпочитаю отправляться в дорогу, когда спадет жара.

— Высокородный не понял меня. Остановившись у дома купца, всадники спешились, а дальше лошади поскакали без седоков, — терпеливо повторил Ахмет. — Мой человек сам видел это. Мало того, приказчик купца по имени Ивко за день да этой ночи пригнал с пастбища лошадей, оседлал их и куда-то угнал следующей ночью. Потом появились неизвестные всадники, а коней опять угнали на пастбище.

— Вот как? — Сонливость как рукой сняло, и мурза сразу оживился. Он безошибочно почуял, что в рассказе подчиненного таилась некая загадка. — Куда подевались люди?

— Никто не знает, — вздохнул сотник. — Думаю, их спрятали в доме купца. Но это еще не все!

— Да? Говори!

— Верный мне человек начал наблюдать за купцом и его приказчиками. И увидел, что ночью Ивко выводил из сарая каких-то людей, а под утро они возвращались. Вскоре сам Спиридон куда-то отправился по торговым делам, но Ивко остался. Сегодня он опять пригнал лошадей и спрятал их в лесу.

— Сын оспы! — Мурза вскочил. Похоже, Ахмет действительно не зря приехал в столь поздний час.

— Вчера приказчик гонял по дороге арбу, нагруженную сеном, — продолжал Ахмет. — Арба почему-то выехала из сарая, где хранятся товары, и несколько раз пропылила мимо имения Алтын-карги, а вернувшись, Ивко опять загнал ее в сарай. Скорее всего, они там!

— Где? — не понял Азис.

— В сарае! Мой человек много лет страдает бессонницей, поэтому, заметив необычное, он не спускал глаз с дома купца ни днем, ни ночью.

Мурза заметался по комнате, расшвыривая ногами валявшиеся на ковре подушки. Спиридон? Хитрый льстивый грек! Седой, благообразный, всегда исправно платящий налоги и не жалеющий денег для нищих. Кто бы мог о нем такое подумать? Старая лиса!

Но Спиридон очень богат и пользуется заслуженным почетом среди торговцев. У него есть корабли, хорошие товары, большой дом, крепкие связи среди знати и мусульманских негоциантов, которым он в свое время оказал немало услуг. Грек никогда не был замечен ни в чем предосудительном, хотя живет в Крыму уже много лет. Можно ли ворваться в дом такого человека, основываясь только на том, что рассказывает Ахмет? А если там нет урус-шайтанов? А если все только померещилось страдающему бессонницей соглядатаю сотника? Тогда грек обязательно пожалуется хану, и отвечать придется мурзе, а не Ахмету. Воистину, лукавый раб! Но вдруг лазутчики проклятого Паршина действительно прячутся в сарае купца? Как тогда?

— Грязные шакалы! — зло процедил Азис, не зная, на что решиться.

Да, преподнес подарочек драгоценный Ахмет, ничего не скажешь! Зря он по наивности считал его ишаком: тупым, упрямым, но работящим. Теперь тупоголовый сотник может донести на мурзу, если случится какая-нибудь неприятность. Как же: он вовремя доложил обо всем начальнику ханской стражи, а тот ничего не предпринял. Вот и все!

— Где сейчас Ивко? — Азис уперся в лицо Ахмета испытующим взглядом. Вдруг все услышанное им только складная басня?

— Я торопился к тебе, высокородный… — поклонился сотник.

— Не знаешь, — сделал вывод мурза. — Когда уехал Спиридон?

— Вчера. Приказчики погрузили на повозку огромный сундук…

— Э-э, — начальник стражи досадливо дернул плечом, — у каждого купца хватает сундуков с добром. Сколько с тобой всадников? Или ты прискакал один?

— Со мной три десятка сабель.

Азис почесал за ухом, раздумывая, стоит ли рискнуть. Конечно, трех десятков всадников мало, чтобы обшарить лес, но вполне хватит, чтобы внезапно обыскать дом купца. Пожалуй, можно попробовать!..

Час спустя он подъехал во главе отряда стражников к дому грека. Ахмет забарабанил в ворота рукоятью сабли:

— Открывайте! Именем нашего повелителя!

Но Азис не желал ждать, пока сонные обитатели дома протрут глаза. Повинуясь его знаку, несколько стражников перелезли через ограду и распахнули створки ворот. Конные влетели во двор. Быстро спешившись, часть из них кинулась в дом, другие побежали к сараю и начали разбрасывать сложенные тюки с товарами, откидывать мешки, переворачивать бочки. Пламя факелов заметалось по стенам.

Приказчиков и слуг грека, даже не дав им одеться, согнали в угол двора и оставили под охраной вооруженных копьями стражников. Мурза сам обошел весь дом и, ничего не найдя, направился к сараю, зло покусывая кончик длинного уса. Проклятье! Если и там пусто, нужно думать, как оправдываться, когда купец подаст жалобу. Ну, Ахмет!

А сотник уже был тут как тут. Наклонившись к уху мурзы, он шепнул:

— Ивко нигде нет.

Не ответив, Азис вошел в сарай. У дальней стены сгрудилось несколько стражников, что-то рассматривая при свете факелов.

— Что там? — вытянул шею мурза.

Стражники расступились и показали ему плотно закрытый люк, ведущий в подпол. Открыть его они не решались.

Ахмет выхватил у одного из стражников копье, поддел им кольцо люка и откинул крышку. Все отпрянули, ожидая, что из темного провала грохнут выстрелы или выскочат люди с обнаженными саблями в руках, но ничего не произошло.

— Вниз! — приказал сотник.

Стражники неохотно полезли в подвал. При малейшем шорохе они были готовы спустить курки пистолетов, однако подвал был пуст. Азис сам осмотрел его: лавки у стен, истоптанная солома на полу, старые бочки, давно потухший фонарь, какая-то плошка с вонючей грязью на дне и никаких следов пребывания людей. Разве что тяжелый спертый воздух?

Наклонив факел, Ахмет начал разглядывать пол и вскоре подал мурзе небольшой камушек. Брезгливо взяв его двумя пальцами, начальник стражи поднес находку ближе к глазам. Ба, да это же кусочек кремня от пистолетного замка!

— Они были здесь! — торжествующе улыбнулся сотник.

— Купцы тоже часто носят оружие, — осадил его Азис. — Ты убеждал меня, что урус-шайтаны прячутся здесь. Где они?

Гремя ножнами сабли, по ступеням лестницы в подвал скатился один из оставшихся наверху стражников.

— Высокородный! Неподалеку стреляли!

— Там имение Иляс-мурзы, — вскинул голову Ахмет. — Стреляли за рощей, позади дома?

— Да, — неуверенно подтвердил стражник. — Расстояние большое, слышно плохо.

— Это они. — Сотник поклонился мурзе. — Прикажи отправиться туда и проверить, что случилось.

Азис молча отстранил его и направился к выходу из подвала. Ахмет забежал сбоку и заглянул в искаженное злобой лицо мурзы.

— Арба не зря ездила по дороге около имения! Нам нужно торопиться.

Начальник стражи не ответил. Выбравшись из подвала, он приказал отправить в тюрьму всех, кто находился в доме купца, и вскочил на коня. Сотник почтительно держал ему стремя.

— Мы поедем к Алтын-карге, — наклонившись к Ахмеду, зловеще прошипел мурза. — Но если ты ошибся и в этот раз, я сошью себе сапоги из твоей кожи.

Он первым помчался в ночь, не разбирая дороги. Следом бросились остальные стражники во главе с перепуганным сотником: Ахмет знал, что мурза не любил бросать слов на ветер.

Ворота усадьбы Иляса оказались распахнуты настежь. Въехав в них, начальник стражи увидел столпившихся во дворе людей, настороженно примолкших при появлении всадников. Приподнявшись на стременах, мурза зычно крикнул:

— Что тут происходит? Почему шум? Вы что, оглохли, правоверные? Отвечайте! Я начальник ханской стражи Азис-мурза!

Когда выскочили из ворот имения мурзы, Тимофей пересчитал всадников: вместе с ним одиннадцать. Значит, ушли все и дело обошлось без потерь. Теперь скорее к морю! Поднимая пыль, отряд полетел к побережью. Коней не щадили — сейчас все зависело от их резвости.

Вскоре позади остались широко раскинувшиеся по сторонам дороги сады и показался перевал. Лежавший поперек седла, замотанный в ковер пленник беспокойно зашевелился и глухо замычал. Наверное, пришел в себя и пытался понять, что случилось. Почему после страшного грохота и звона в голове он вдруг очутился в душной темноте и не может шевельнуть ни рукой, ни ногой?

Тимофей поправил сползавший с седла тюк с похищенным и хлестнул лошадь плетью, понукая ее бодрее идти на подъеме к перевалу. Ничего, потерпит мурза, надо же когда-нибудь и ему на своей шкуре попробовать, каково приходится полоняникам. Хотя ордынцы обычно ведут полон с веревками на шее, а не везут на конях. И этого татарина не будут ждать в конце пути площадь невольничьего рынка и жадные перекупщики-работорговцы.

Как жаль, что украли мурзу, а не девушку. Тогда и скакун ни к чему: просто схватил бы ее на руки, прижал к груди и нес до самого моря, не чувствуя усталости. Редкая красавица! Дивный стан, тонкие черты лица, огромные глаза, маленькая ножка в расшитом шелками мягком татарском сапожке — все это так и стояло перед глазами казака.

Вот он, ее платок. Тимофей приложил его к щеке и ощутил едва уловимый незнакомый теплый аромат. Сердце снова защемило неясным томительным предчувствием. Как бывало в далеком, уже казавшемся подернутым смутной пеленой времени, детстве, когда мать, жарко натопив печь, купала его в большом деревянном корыте, ласково проводя руками по телу и шепча наговоры, отгонявшие хвори-лихоманки. Тимоша тогда замирал и закрывал глаза, полностью отдаваясь во власть маминых рук, нежно гладивших его голову, худую спинку с выступающими лопатками, угловатые, костлявые плечики. Потом мама заворачивала ненаглядного сыночка в чистую мягкую холстину и брала на руки. Пахло от маминой груди и волос таким же томительным теплом, и маленькое сердце сжималось в неясном тревожном предчувствии, но быстро успокаивалось, ощущая рядом биение сердца матери, готового закрыть его собой от всех невзгод в мире.

А не закрыло: не дали маме вырастить сыночка, не дали увидеть, каким он стал. Может, как раз этот мурза и привел тогда к их городку татарскую конницу, чтобы вырвать малыша из ласковых рук, обречь его на неволю и горькое сиротство. Значит, не зря тогда томила душу тревога?

На перевале Головин перекинул пленника на седло к Брязге, давая отдых своему коню. Пропустил мимо себя торопившихся спуститься в долину казаков, на мгновение задержался, поглядел назад. И похолодел: вдалеке быстро катилось по дороге густое облако пыли, в лунном свете казавшееся похожим на мягкий серый шарик или сгустившийся клочок тумана. Приближаясь, оно вырастало в размерах, и вскоре стало видно, как взблескивают в нем холодные искры — это шла аллюром плотная конная масса, поблескивая остриями пик и металлическими частями доспехов. Боясь ошибиться, Тимофей соскочил с коня и припал ухом к каменистой земле. И сразу словно ударил от нее глухой гул топота копыт, как будто дрожало и стонало в глубине неведомое, огромное чудовище.

Едва успев вставить ногу в стремя, казак ожег коня плетью и на скаку умостился в седле. Гнать, что есть мочи гнать! Сейчас не время задумываться, почему так быстро сумели взять их след, надо гнать и гнать лошадей! Поравнявшись с Ивко и Брязгой, он, захлебываясь встречным ветром, прокричал:

— Погоня!

Победителем в этой бешеной скачке выйдет тот, у кого лучше кони. Путать врага уже некогда и просто негде, дорога идет прямиком к берегу моря, и только у скал, где серб прятал лошадей, есть укромное местечко, пригодное для засады. Уже не свернуть, не запетлять, только гнать и гнать!..

Опустили поводья и дали волю скакунам, которые закусили удила, стремясь перегнать друг друга. Брязга одной рукой придерживал подпрыгивавший на седле тюк, а другой достал кинжал и знаками показал, что в случае чего он зарежет мурзу. Ивко, казавшийся смертельно бледным рядом с вымазанными сажей казаками, вымученно улыбался и даже что-то крикнул, но ветер унес слова, заглушённые топотом копыт.

Ну, где же скалы? Надо выиграть состязание в скорости. Главный приз — собственная голова! И еще драгоценный пленник, которого ждут в Азове, а может быть, даже в Москве. Стоило ли положить столько трудов, чтобы его выкрасть, а потом зарезать, убегая от погони? Нет, его необходимо, во что бы то ни стало, увезти. Пусть татары беснуются на берегу, видя уходящий в море струг!

Оглянувшись, Головин прикусил от досады губу: погоня неумолимо приближалась. Крымчаки уже прошли перевал и скатывались в долину, по-прежнему держась плотной массой и подгоняя коней гортанными криками. Сколько их? Трудно точно сосчитать в неверном свете луны, но никак не меньше трех-четырех десятков. Многовато! Знать, важную птицу похитили казаки, что столько ордынцев бросилось вдогон, надеясь отбить пленника. Если успеют настичь, неминуема рубка. И вряд ли русским удастся выйти из схватки победителями. Погоня наверняка развернется, охватывая кольцом и отрезая от моря, а потом навалится со всех сторон: привычки степняков хорошо известны, они редко меняют тактику боя, предпочитая использовать давно отработанные приемы, всегда приносившие им успех. Одна надежда — попробовать еще поднатужиться, оторваться, насколько возможно, и не мешкая спешиться у камней. Ивко погонит лошадей дальше, а казаки, унося завернутого в ковер мурзу, спустятся по крутой тропинке к морю, где должен ждать струг.

В темноте татары могут не разобраться, что кони умчались без седоков, и припустят за ними. Серб знает в округе каждую тропку, он найдет способ улизнуть: на скаку прыгнет в овраг или спрячется в лесу до наступления утра. Налегке лошади побегут быстрее, и погоне придется потратить достаточно времени, пока удастся их настичь. Даже когда коней поймают, нельзя определить, кому они принадлежат, — у них нет тавра. Седла и уздечки татарские, поэтому греши мыслями на кого вздумается. А пасущиеся в предгорьях табуны никто не пересчитывал.

Подскакав к Ивко, Тимофей прокричал ему в ухо:

— У моря гони дальше! Потом сам уйдешь!

Серб понимающе кивнул и махнул рукой направо, показывая, куда он направит коней.

— Факел! — крикнул Ивко. — Сверху вниз! Три раза! Это был условный сигнал для струга, чтобы, не опасаясь

засады, с моря подошли к берегу и забрали смельчаков. Головин принял у серба длинную палку с намотанной на нее просмоленной паклей и хлопнул Ивко по плечу: прощай, друг! Удачи тебе! Обняться при расставании уже нет времени, и приведется ли когда увидеться, знает только Бог.

Вот и камни, за которыми ложбина, а дальше начинается тропинка к маленькой бухте. Остановиться бы, поглядеть, не пляшет ли на волнах черная точка маленького суденышка, поджидая в море условного сигнала, да некогда.

Тимофей спрыгнул с седла и кинулся к Брязге. Помог ему снять мурзу с коня. Пленник пытался брыкаться и глухо мычал. Выгибаясь всем телом, он хотел ослабить путы, но Афоня вязал крепко

— Давай его вниз, — распорядился Головин.

Успевшие спешиться два казака подхватили тюк с похищенным и шустро побежали через лощину к тропе. Еще мгновение — и они скрылись из виду, начав спускаться к воде.

— Ги-и-и! — протяжно крикнул Брязга и хлестнул лошадей.

Мелькнуло в темноте бледное лицо серба, и тут же все смешалось: кони рванули, бренча пустыми стременами, вздрогнула от топота копыт земля, и наступила тишина.

— Бери факел. — Тимофей сунул Афоне палку с паклей — Три раза махнешь вниз. Если что, будешь за старшего.

— А ты?

— Оставь со мной двоих. Надо прикрыть, вдруг татарва сунется. Да не тяни ты, пора сигналить! Ружья нам дайте.

— Прости! — Брязга облапил Головина и, не оглядываясь, кинулся к тропинке. За ним поспешили другие

Оставшиеся молча залегли среди камней, тревожно вглядываясь в приближающуюся темную массу всадников. Удастся направить погоню по ложному следу или нет?

Неожиданно преследовавшие казаков верховые разделились: было ясно видно, как потекла в сторону часть татар, пустившись за ускакавшим с лошадьми Ивко, а другие, не сдерживая бега коней, летели прямо на маленькую засаду.

— Залпом — Тимофей взвел курок ружья. — Как скажу "Пали!". И сразу вторым.

— А если не остановятся? — шепотом спросили из темноты.

— Тогда из пистолетов. Велю отходить — не тяните.

Головин положил ствол на плоский шершавый камень и стал ждать, когда силуэты приближающихся всадников будут ясно видны, чтобы бить наверняка. Страха он не ощущал, только вдруг вспомнился атаман сторожевой станицы Иван Рваный, одной рукой пытавшийся разжечь сигнальный костер на вершине кургана.

Кажется, как давно это все было. Словно даже не в его, Тимофея, а в чьей-то чужой жизни, в которую он волшебным образом проник и успел вернуться. Вернется ли сейчас? Предстоящая схватка будет жестокой и скоротечной: смешно рассчитывать, что горстка казаков надолго задержит несколько десятков хорошо вооруженных ордынцев, распаленных погоней и жаждой мести. Но нельзя отступать, пока не подойдет струг и не примет на борт ожидающих на берегу.

Увидев буквально в десятке шагов оскаленную лошадиную морду, Головин крикнул:

— Пали! — и спустил курок ружья. Грохнул залп. И тут же ударил второй.

При вспышках выстрелов Тимофей увидел, как кувырнулись кони и через их головы полетели наземь передовые всадники. Дикий рев поднялся среди погони: задние не успели остановиться и, топча упавших, торопливо отворачивали в сторону, опасаясь нового залпа. Вопили раненые, ржали лошади, ударили в ответ беспорядочные выстрелы.

Татары остановились, но не ушли. Убравшись на безопасное расстояние, они спешились и, низко пригибаясь, двинулись в атаку, полукольцом охватывая камни, за которыми засели казаки. Пробежав несколько шагов, часть атакующих легла на землю и открыла огонь из ружей, чтобы не дать засаде и носа высунуть из-за камней. Судя по всему, похитителей мурзы преследовали не его слуги, а опытные воины.

— Тимоха-а-а! — долетел с берега крик Брязги.

Неужели пришел струг? Тимофей приподнялся и неожиданно получил страшный удар в лоб. В глазах потемнело, голова загудела, будто по ней ахнули кузнечным молотом, в затылке отдалось ломящей болью.

"Убили?" — мелькнула паническая мысль. Да нет, он же чувствует боль, ощущает, как глаза заливает горячей липкой кровью. Значит, жив!

Он скинул шапку и быстро ощупал голову, стараясь не поддаваться подступившей тошноте и не обращать внимания на кровь. Слава Богу, кость цела. Видимо, пуля ударила рикошетом от камня и пропахала по черепу, сорвав приличный лоскут кожи. Не смертельно, но больно и шибко кровоточит. Отрывать полову ткани от подола рубахи некогда. Тимофей вынул из-за пазухи вышитый платок и перевязал им голову.

— Тимоха-а-а! — снова закричали внизу.

— Уходите, — приказал Головин подползшему казаку. — Ты чего, один?

— Ага. — Тот шмыгнул носом. — Митяя убило. А я вот сопатку расквасил прикладом. И тебя задело?

— Уходи. Пистолеты Митькины оставь, если заряжены. И отчаливайте.

— Ага, оставлю. — Казак явно не был расположен торопиться. — А ты как?

— Бери Митьку на плечи и уходи, — прикрикнул на него Тимофей. — Брязга старший. Увозите мурзу! Геть отсюда!

Сунув ему под руку пистолеты, казак подхватил тело убитого и пополз с ним через лощинку к тропе. Вскоре послышался шорох осыпающихся камней, и все стихло.

Головин взял пистолеты, поймал на мушку подобравшегося ближе всех татарина и выстрелил. Кажется, попал. Пальнул с левой руки и, бросив разряженное оружие, выхватил из-за пояса свои длинноствольные пистолеты хорошей турецкой работы.

С берега больше не кричали. Татары вновь начали сжимать кольцо. Наверное, если бы они знали, что их задерживает всего один казак, то действовали смелее и давно прорвались к морю. Но в темноте ордынцы осторожничали.

Зажав один пистолет под мышкой, Тимофей свободной рукой рванул шов у ворота рубахи и достал знак тайного братства: теперь вряд ли он его кому покажет и назовет заветные слова. Не выпустят его живым отсюда, как пить дать не выпустят. Втоптать маленький золотой цветок в землю? Не втопчешь, тут кругом камень. Забросить? А вдруг потом найдут? И неизвестно, где и как выплывет эта вещица, в чьих руках окажется. Ничего не придумав, он сунул знак под язык и решил проглотить вместе с последним вздохом — пусть уйдет вместе с хозяином, а не гуляет без него по белу свету. Где упокоятся его кости, там до скончания века и будет лежать знак тайного братства.

Подбежавших к камням врагов он встретил выстрелами в упор и выхватил из ножен саблю. Ну, басурманы, сколько вас возьму напоследок? Одному угодил в лицо рукоятью пистолета, а второго достал клинком. И пошла кровавая потеха! Удержать татар от прорыва к тропе он уже не мог, поэтому вертелся волчком, стараясь хотя бы помешать им спуститься к морю. Надо дать браткам лишнюю минуту, чтобы успели они уйти подальше от берега.

Яростно крича, он, как безумный, бросался на сабли и заставлял врагов отступать. Наносил страшные, быстрые, неотразимые удары. Приседал, отпрыгивал, поспевал отогнать норовивших зайти со спины. Через несколько мгновений вокруг него образовалось свободное пространство, татары боялись приближаться к ужасному черному человеку с окровавленной тряпкой на голове.

— Шайтан! — крикнул кто-то из них.

Тимофея попробовали достать копьем, но он молниеносно отрубил его наконечник, оставив в руках незадачливого стражника кусок древка. И тут же прыгнул вперед, грозя саблей. Враги попятились.

— Не стрелять! — повелительно крикнули из темноты.

В напряженной тишине было слышно, как позвякивает уздечка коня и сердито щелкает плеть.

— Не стрелять! — повторил всадник, и стражники нехотя опустили ружья. — Живым взять! Огня!

Тимофей заметался в кругу копий, щитов, выставленных навстречу ему клинков и жадно ловивших каждое движение казака узких глаз. На него пока больше не нападали, но и не давали вырваться из круга, тревожа сзади и заставляя постоянно кидаться из стороны в сторону.

Зажгли несколько факелов. Вернулись успевшие спуститься к морю стражники и сообщили, что не нашли там никаких следов. Услышав это, Головин презрительно засмеялся и полоснул концом сабли не в меру ретивого татарина, вздумавшего ударить его краем щита. Тот с воплем зажал разрубленное плечо и, шатаясь, ушел в темноту.

— Не дайте ему умереть! — гремел из темноты все тот же повелительный голос. — Взять живым!

Неведомым чувством Тимофей уловил новую опасность и успел упасть на колени — над плечом чиркнула стрела. На границе света и мрака взобрались на валуны татарские лучники и начали метать в него стрелу за стрелой с тупыми наконечниками, целясь в голову, грудь и правое плечо, чтобы заставить выронить оружие. Несколько стрел он отбил саблей, от других ловко увернулся, но сзади тоже появились лучники, а стражники, подбадриваемые бранью начальника, принялись тыкать в казака древками копий, размахивая ими, как палками. Головин понял, что это начало конца: он долго не сможет одновременно успевать уворачиваться от стрел, отбивать удары и держать на расстоянии нападающих. Даже у хорошо натренированного, опытного бойца есть предел возможного. Слишком много врагов против него одного, и он ранен. Оставалось попробовать прорваться или умереть! Главное уже сделано — струг ушел в море, увозя похищенного мурзу.

Вращая перед собой клинок, Тимофей ринулся на выставленные навстречу ему острия копий, но тут тупая стрела ударила его сзади в голову, а спереди достала другая, угодив в правое плечо. Почти ослепший от боли, он все же успел сделать еще шаг, прежде чем упал, сбитый с ног подкравшимся стражником.

Сразу же навалились другие: били каблуками по пальцам, сжимавшим рукоять сабли, выламывали за спину руки, пинали ногами, стараясь злобно отомстить за пережитый ужас. Еще бы, только что каждый из них с содроганием ждал молниеносного разящего удара его клинка, а теперь, когда противник повержен, им казалось, что, добивая его, они уничтожают свой страх.

* * * Освободившись от седоков, выносливые кони помчались еще быстрее. Ивко, как опытный табунщик, гнал их к проселочной дороге, уходившей от берега моря к предгорьям. Скорее это была даже не дорога, а широкая каменистая тропа, начинавшаяся за студеным, сбегавшим с гор ручьем и проходившая через густой лес.

Он не знал, что татары разделились, и за ним бросилась в погоню только часть преследователей, поэтому решил не торопиться, а подольше водить их за нос. Но и затягивать смертельно опасную игру не имело смысла: настигнут — не помилуют! Выстрел в упор или удар острой сабли покажутся счастливым избавлением от тех мук, которые ожидают в случае плена: ордынцы изобретательны на жестокие, нечеловеческие пытки и не остановятся ни перед чем, чтобы до конца проникнуть в тайну серба и его хозяина. Открытого боя Ивко тоже не выдержать: у него только два пистолета и широкий длинный кинжал. Впрочем, он больше надеялся не на оружие, а на собственную хитрость и удачливость. Главное — дотянуть до леса! И он тянул изо всех сил, гортанными криками подгоняя распаленных скачкой лошадей.

Погоня не отставала. Ордынцы упрямо стремились настичь похитителей мурзы. Утешало одно: здесь татары не могли кинуться наперерез — мешали камни. Зная местность, они не станут рисковать, боясь в темноте покалечить ноги коней. Однако враги мчались, что есть мочи и пусть медленно, но приближались. Если так пойдет и дальше, то скоро они уже начнут дышать в спину Ивко.

Серб пожалел, что у него нет "чеснока". Как бы сейчас пригодилось это древнее, простое, но безотказное средство, способное надолго задержать любую конницу. Умелые кузнецы издревле выковывали толстые острые шипы примерно в половину пальца длиной и соединяли их по четыре таким образом, что, как ни брось маленького железного ежа на дорогу, всегда один шип торчал острием вверх, а три других служили упором. Впиваясь в копыта, раздирая шкуру и ломая кости на ногах лошадей, "чеснок" всегда был надежным помощником уходящих от погони. Естественно, возить его приходилось в мешке из сыромятной кожи, а на руку, которой бросали на дорогу "чеснок", надевать толстую рукавицу. Да и вес у "чеснока" немалый — ведь нужно несколько десятков стальных "ежей". Но только попробуй заказать их кузнецу-татарину! Он тут же донесет стражникам, что неверный, по милости хана живущий на благословенной земле орды, просит изготовить страшное оружие против конницы. Нет, такой риск не оправдан. И что теперь жалеть о том, чего не имеешь?

Ивко никогда не жалел о том, чего нет, или о том, что уже сделано. Минувшего не воротишь! В юности он участвовал в восстании против турецкого владычества и после его поражения покинул родные края, спасаясь от палачей. Ветер странствий долго носил его по свету, пока серб не познакомился с купцом Спиридоном и, после долгих проверок, не был посвящен в тайну дела освобождения славян. Не колеблясь, Ивко начал активно помогать греку и поехал вместе с ним в Крым. Он прекрасно понимал, что ежедневно рискует головой и рано или поздно попадет в застенки Азис-мурзы, но старался быть хитрым и изворотливым, чтобы этого не случилось.

Какой прок сидеть, сложа руки? Турки и татары только и жаждут, чтобы ты покорился, чтобы тобой овладело тупое безразличие, и душа стремилась к одному — лишь бы сохранить свой тесный мирок в неприкосновенности. Тогда иго будет вечным: угаснет у покоренных народов боевой дух и никто не захочет жертвовать собой ради освобождения. А уж отдавать жизнь ради свободы других и подавно…

Оглянувшись, серб увидел, что погоня уже приблизилась на расстояние полета стрелы. Почему же не натягивают луки? Боятся в темноте поразить похищенного мурзу? Или надеются взять отчаянных смельчаков живыми, загнав их в ловушку среди скал?

Дорога стала забирать в гору, скоро кони долетят до ручья, а за ним начнется заветный лес. Отсюда до дома Спиридона путь не близкий, и, может быть, придется бежать, чтобы успеть до рассвета. Но это Ивко не пугало: не отличавшийся богатырским сложением, серб на самом деле был очень вынослив, ловок и обладал завидным умением не поддаваться унынию.

Шумно разбрызгивая ледяную воду быстрого пенистого ручья, лошади выскочили на противоположный берег, к долгожданному спасительному лесу. Ивко выхватил из-за пояса пистолет и, не целясь, выстрелил в сторону приближавшейся погони. Он не надеялся, что пуля достанет хоть кого-то из врагов или свалит чужого коня. Просто ему хотелось немного отпугнуть татар и одновременно разжечь в них злость, заставить сломя голову кинуться следом. Улюлюкая и по-волчьи подвывая, серб погнал свой небольшой табун по тропе, убегавшей все дальше в чащу. Татары не обратили на его выстрел никакого внимания: они перешли через ручей и, от излишней торопливости мешая друг другу, втянулись на тропу, с обеих сторон зажатую вплотную подступавшими деревьями.

Ивко решил больше не медлить: ударами плети заставил лошадей рвануть вперед, а сам на полном скаку спрыгнул с седла и метнулся в темноту леса. Опасаясь выдать себя треском сучьев под ногами, лег на землю и быстро пополз, обдирая руки о колючую траву и мелкие камни. Он решил убраться подальше от тропы, чтобы переждать, пока погоня пролетит мимо. Наткнувшись на высокое толстое дерево, серб вскочил, обхватил ствол и начал карабкаться наверх, цепляясь ногтями за трещины коры и упираясь носками сапог в наросты. Вскоре попалась первая крепкая ветка, и он ухватился за нее руками. Дело пошло значительно легче. Через несколько минут Ивко уже сидел верхом на толстом суку, спрятавшись среди густой листвы.

Едва затих топот копыт отпущенных им на произвол судьбы лошадей, как тут же по тропе пронеслась погоня. Волной прокатились лязг оружия, сердитые выкрики, щелканье плетей и бряцание сбруи. Выглянувшая луна осветила пеструю толпу татар, мчавшихся через лес. Еще несколько минут, и все стихло.

Немного выждав, — вдруг появится отставший всадник или погоня завернет обратно, — Ивко слез с дерева и начал пробираться через чащобу, намереваясь выйти к проселочной дороге с другой стороны леса. Оттуда уже рукой подать до усадьбы Спиридона: нужно успеть вернуться, пока не рассветет, тенью проскользнуть в калитку задних ворот, шмыгнуть мышью через двор и подняться к себе. Вычистить одежду, вымыть грязные сапоги и хоть ненадолго лечь вздремнуть. А утром как ни в чем не бывало заняться обычными делами. И пусть потом кто-нибудь попробует сказать, что его в эту тревожную ночь не было дома.

Как, украли мурзу Иляса? Какое страшное несчастье! Алтын-карга так мудр и справедлив, все соседи молились за его здоровье и благоденствие. Какие нечестивцы осмелились посягнуть на уважаемого и заслуженного человека?..

Серб хитро усмехнулся и хотел продолжить путь, но, услышав шум, остановился: татары возвращались! Похоже, они быстро настигли табун и теперь гонят его к ручью, крикливо переговариваясь и не скрывая досады: им были нужны ускользнувшие из западни люди, а не лошади!

Хорошо бы узнать, о чем говорят татары, но расстояние и топот копыт мешают разобрать слова. Впрочем, и так, ясно: нужно торопиться. Казаки наверняка уже уплыли, пропавших лошадей не вернуть, погоня потеряла драгоценное время, но зато будет теперь рыскать по округе, отыскивая, куда подевались всадники. Сейчас ордынцы начнут окружать лес, чтобы не дать никому выбраться из него, и если замешкаешься, как раз угадаешь встретить татарские заставы на опушке. Пора исчезать, пока не захлопнулась мышеловка.

Ивко припустился бежать, не обращая внимания на треск сучьев под ногами и хлеставшие по лицу ветви. Только бы не сбиться с направления и не угодить в темноте в глубокую яму. Спотыкаясь о камни и вылезшие из земли корни, серб ломился через кусты, падал, вскакивал на ноги и снова бежал.

На опушке он остановился и прислушался, пытаясь уловить посторонний шум, выдающий близкое присутствие людей. Но, на его счастье, вокруг было тихо. Тогда Ивко осторожно раздвинул ветви и до рези в глазах всмотрелся в сумрак: не притаился ли кто неподалеку? Убедившись, что он здесь один, серб выскочил на проселок и побежал к садам. Там он, наконец, будет в безопасности…

Когда Ивко добрался до усадьбы Спиридона, небо на востоке, уже отливало перламутром, возвещая о скором наступлении рассвета. Звезды заметно померкли и теперь казались уже не такими близкими, как в середине ночи. Луна давно спряталась, и временами приходилось пробираться чуть ли не на ощупь. Но дорога была хорошо знакомой, а дом совсем рядом, поэтому серб уверенно шагал, надеясь незамеченным проскользнуть в калитку задних ворот. Теперь Ивко повеселел: не хотелось заранее радоваться, но все же — тьфу-тьфу, чтоб не сглазить удачу — он опять сумел уйти целым и невредимым. Теперь, до возвращения хозяина, нужно вести себя тихо: принимать и отправлять товар, ездить на пристань, заниматься домашними делами и постараться как можно реже высовывать нос за ворота. А с первым же кораблем, уходящим в Турцию, передать Спиридону известие о случившемся за время его отсутствия.

Ещё стоит поразмыслить, почему татары так быстро бросились в погоню? О готовящемся похищении знали всего несколько человек: Спиридон и Куприян вне подозрений. Прятавшиеся в подвале казаки не разговаривали ни с кем, кроме самого Ивко. Мало того, они почти все время оставались в подполе, а если и выходили, то вместе с сербом. И с ним же возвращались. За исключением поездки на арбе, русские покидали подвал лишь ночью. Даже съестные припасы были приготовлены заранее.

Конечно, все можно объяснить случайным стечением обстоятельств. Если ордынцы заранее знали о готовящемся похищении, они постарались бы его не допустить. Кто им мешал напасть на дом Спиридона и взять казаков в подвале или устроить засаду в имении Алтын-карги? И все же мысль о том, что люди Азис-мурзы не зря в последнее время шастали по округе, не давала покоя…

Вот и дом купца. Ивко прокрался вдоль стены, подошел к задним воротам и прислушался. До сих пор ему везло: никто не встретился на дороге — сейчас тем более не хотелось по-пасться кому-нибудь на глаза. Если он сам бродит по ночам, то почему не могут бродить другие? Но вокруг царила сонная тишина. Нигде ни огонька, пригород мирно почивал, погруженный в сладкий предутренний сон. Скоро блеснут первые лучи солнца, гнусавыми голосами завопят муэдзины, призывая правоверных на молитву, начнется новый день, полный трудов и забот.

Успокоившись, серб вытащил ключ от калитки и открыл ее. Шагнул через порог, успел краем глаза уловить сбоку какую-то неясную тень, хотел выхватить кинжал, но страшный удар обрушился ему на голову и в один миг погасил сознание, бросив в душную немую темноту…

— Пришел, собака! — Над бесчувственным Ивко склонился стражник, сжимая в руках обтянутую войлоком толстую палку.

— Жив? — С другой стороны подошел второй стражник, опустился на колени и приложил ухо к груди серба. — Кажется, дышит.

— Не копайся, — поторопил его первый, вытаскивая из-за пояса Ивко пистолеты и кинжал. — Вовремя я его, не успел выстрелить. Берись!

Он засунул за свой кушак оружие серба и подхватил его за ноги. Второй стражник взял Ивко за руки и помог взвалить на арбу.

— Я не зря вызвался караулить у задних ворот, — связывая пленника, похвалил себя первый стражник. — Теперь мы получим награду, а тем, кто караулил со стороны улицы, ничего не достанется…

Тимофей с трудом поднял тяжелые, словно налитые свинцом веки. Перед глазами расплывались неясные пятна, как будто мир застилали горькие слезы. Но вот одно из темных пятен зашевелилось, выросло, и в лицо неожиданно ударила струя холодной воды. Отфыркиваясь и мотая головой, казак слизнул с разбитых губ соленые капли: наверно, он в море, поэтому все плывет и качается? Что-то мешается во рту: жесткое, с острыми краями, царапающими язык? Выплюнуть? И почему нет сил пошевелиться, что с ним, отчего не удается встать?

Он вновь осторожно приоткрыл глаза, моргнул, и неясные пятна понемногу начали приобретать очертания стоявших вокруг татар. Руки ощутили узлы стягивающей их веревки, а колеблющийся в голове туман стал рассеиваться, нехотя возвращая память.

— Принести еще? — спросил низкорослый ордынец с кожаным ведром в руках. — Море большое, не жалко — Он хрипло рассмеялся, показав острые белые зубы, и выплеснул остатки воды на грудь Тимофея.

— Не надо, — остановил его богато одетый молодой татарин с длинными черными усами на бледном красивом лице. — Он очнулся. Огня!

Головин уперся связанными ногами в землю и попробовал приподняться. Тут же чьи-то руки подхватили его за плечи и помогли сесть, привалив спиной к большому камню. Тихо потрескивали зажженные по приказу черноусого факелы, далеко внизу, под обрывом, шумело невидимое в ночной темноте море, неустанно вылизывая берег соленым языком волн.

Тупо болела голова. Впивались в тело узлы веревок, противно ныло правое плечо, как будто в нем завелся червяк и прогрызал ходы в живой плоти, стремясь добраться до костей. Но Тимофей уже вспомнил все, что с ним случилось, и ужаснулся тому, что ждет впереди; лучше было бы сразу проглотить знак тайного братства, а потом перерезать себе горло саблей, чем попасть в плен.

Но пока он жив, может, еще не все потеряно? Или он напрасно тешит себя надеждами, и его начнут пытать прямо здесь, на берегу? Если ордынцы уже знают, что мурза похищен, то им интересно знать, куда его увезли, зачем украли, и кто украл. Наверняка, чтобы размотать клубок до конца, они захотят услышать имена тех, кто помог подготовить похищение. Ну нет, от него ничего не смогут добиться — когда умрет последняя надежда, умрет и Тимофей, унося тайну с собой. Есть множество способов оставить в руках врага только бездыханное тело, даже когда у тебя связаны руки и ноги. Разве смогут ему помешать откусить собственный язык и захлебнуться кровью? Или разбить голову о камни? Господь простит ему этот грех.

Подошел плотный широколицый татарин с факелом. Осветил им пленника и прищелкнул языком:

— Ранен в голову.

— Ничего, — усмехнулся черноусый. — Если сумел сам перевязать себя, рана не смертельна. Кто ты?

Он слегка ткнул казака носком мягкого сапога и склонил голову набок, ожидая ответа. Головин молчал.

— Не понимает, — сделал вывод широколицый. И заорал прямо в лицо пленнику: — Ты знаешь татарский? Отвечай, собака!

— Отойди, Ахмет, — приказал черноусый. — Криком тут ничего не добьешься. И даже плеть не поможет.

— Тогда помогут огонь и железо!

Ахмет быстро поднес факел к лицу Тимофея, но черноусый неожиданно и с такой силой оттолкнул его, что чуть не сбил с ног.

— Отойди! Он нужен мне зрячим! Или ты хочешь убить его, чтобы он ничего не успел сказать?

Побледневший Ахмет испуганно сжался и отступил в темноту, бормоча извинения за то, что вызвал гнев мурзы излишней старательностью.

— Я поторопился, высокородный, — заискивающе улыбаясь, кланялся он.

— Лучше бы ты торопился вчера вечером, — зло процедил черноусый и обернулся к пленнику: — Меня зовут Азис-мурза. Наверняка ты слышал мое имя.

Да, Головин слышал это имя от Паршина, предупреждавшего о хитрости начальника ханской стражи, и от Спиридона, давшего мурзе нелестную характеристику жестокого и коварного человека. Вот, значит, в чьи руки угораздила его попасть. Оказывается, Азис молод, а Тимофею он представлялся сморщенным, желчным седым стариком, но не полным сил красивым мужчиной с длинными черными усами и тщательно подбритой бородой.

Начальник ханской стражи собирался в погоню явно не впопыхах, на нем тонкая кольчуга и легкий шлем. На кольчугу наброшен дорогой халат, перетянутый в талии пестрой шалью. На боку кривая сабля в ножнах из красного сафьяна. Глаза у мурзы умные, внимательные, смотрят цепко, но холодно. Такого не задурить пустыми речами. Лучше молчать.

— Я уважаю храбрость, — продолжал Азис: — Ты отважный воин, но еще никто не сумел обмануть судьбу. Что предначертано, то и сбудется. Сегодня ты проиграл и скоро предстанешь перед своим Богом, чтобы держать ответ за все, что сделал на земле. Пока в твоей воле выбрать долгий или короткий путь на небеса. Потом это буду решать только я.

Головин молчал, глядя в темное небо. И почему отец Зосима не колдун? Научил бы его оборачиваться птицей или зверем. Шепнуть бы теперь заветные слова, стряхнуть путы и улететь чайкой вослед стругу, свободно паря над волнами. Да только, пожалуй, скоро одна душа свободно полетит куда захочет, а тело навсегда останется здесь.

Не дождавшись ответа, Азис присел на корточки рядом с пленником и зашептал ему почти в самое ухо:

— Ты же прекрасно понимаешь, что я говорю. Это видно по твоим глазам: не зря ты нарядился татарином. Что толку в чужой одежде, если не знаешь язык? Никто не услышит наш разговор. Если ты связан клятвой молчания, можешь только кивать в ответ на мои вопросы, и на твоей душе не будет греха клятвопреступления. Потом наступит легкая смерть. Тебя послал сюда Паршин? Ты приплыл из Азова?

Пораженный Тимофей внутренне вздрогнул: слова мурзы обожгли хуже каленого железа. Откуда татарин так много знает? Неужели их предали, и поэтому настигла погоня? Но кто предатель, и под какой личиной он скрываются? Вдруг он плывет сейчас на струге или сидит за одним столом с Федором Паршиным, который, не зная, с кем имеет дело, доверит ему свои мысли? Или их предал серб? А того хуже, если изменник плывет в Царьград!

Господи, дай силы! Как горько будет уйти из жизни, не передав своим того, что узнал!

— Молчишь. — Азис разочарованно вздохнул, поднялся и хлопнул в ладоши. — Ахмет! Пусть калят железо!

Кривоногий Ахмет словно с нетерпением ждал этого приказа. Немедленно выложили из камней грубое подобие походного очага и притащили несколько охапок хвороста. Развели огонь.

— Мы вобьем в землю колья и растянем его, как шкуру, — подойдя к мурзе, деловито сообщил сотник.

Азис равнодушно кивнул и опустился на седло, поданное услужливым стражником. Не обращая больше внимания на пленника, мурза смотрел, как пляшут языки пламени, в которое сунули наконечник копья убитого в схватке с казаками татарина.

Расчистив небольшой участок земли от камней, стражники вбили в него четыре колышка и подтащили к ним связанного Тимофея. Уложили его лицом вверх, накинули на ноги веревочные петли, разрезали путы и одновременно натянули веревки. С треском лопнули шаровары, и Головин едва сдержал стон от боли, пронизавшей его бедра.

— Снимите сапоги, — суетился вокруг Ахмет. — Не догадались сами, ослы!

Сдвинув веревочные петли выше, с Тимофея стянули сапоги и закрепили петли на щиколотках босых ног. Весело оскалив зубы, сотник стукнул ножнами сабли по голой пятке казака.

— Ну, урус-шайтан! Напялил на себя татарское платье, а обрезание сделать забыл? Ничего, сейчас мы это исправим.

— Копаетесь, — не оборачиваясь, процедил мурза. Неожиданно раздался топот копыт и бряцание оружия —

к месту недавней стычки приближался большой конный отряд.

— Кто там еще? — Азис недовольно вскинул голову.

— Я узнаю, высокородный, — поклонился Ахмет и убежал.

"Это начальник стражи распорядился не убивать меня", — услышав в голосе мурзы знакомые повелительные нотки, понял Головин. Появление неизвестного отряда не вызвало у него никаких чувств: здесь некому помочь пленнику, разве только случится чудо. Скорее всего, это приехали татары, погнавшиеся за Ивко. Хорошо, если они его не поймали. Впрочем, ответа ждать недолго, сейчас все станет ясно. Второго пленника тоже непременно притащат к мурзе.

Стражники посадили Тимофея и начали прилаживать петли веревок на его запястьях. Затянув узлы, снова опрокинули казака на спину, но тут кто-то громко закричал:

— Где он? Где?

Стражники рывком натянули веревки и подняли пленника. Увидев стоявшего перед ним человека, Тимофей решил, что сходит с ума: это же Алтын-карга! Весь покрытый пылью, с потемневшим лицом, в низко надвинутой на глаза красной шапке, отороченной мехом степной лисицы. В правой руке он сжимал тяжелую плеть, а левую положил на рукоять сабли. Уж не призрак ли похищенного мурзы явился к Тимофею перед смертью? Святые угодники! Ведь он сам несколько часов назад врезал мурзе в ухо и закатал его в ковер, а потом скакал к морю, бросив Иляса поперек седла. Каргу унесли на струг, который должен сейчас плыть к Азову. Неужели его перехватил турецкий корабль и мурза поспел сюда, чтобы рассчитаться? Да нет, не может быть! Господи, что же творится?

— Где он?

Коротко свистнув, плеть мурзы обожгла ребра казака. Удар был настолько силен, что лопнула куртка, а на рубахе выступила кровь.

— Ты мне скажешь, где он?

Новый удар, опять ожог опоясывающей боли, но в третий раз ударить Илясу не дал начальник стражи — он перехватил руку Алтын-карги и крепко сжал ему запястье. Иляс-мурза гневно обернулся. Зеленым пламенем полыхнули на шапке глаза лисицы, прижавшей острыми зубами свой хвост.

— Здесь распоряжаюсь я, — не выпуская запястья Иляса, тихо сказал начальник ханской стражи.

Алтын-карга вырвал руку, отступил на шаг и быстро выхватил саблю. Булатный клинок блеснул багровым отсветом костра, словно по нему уже стекала горячая дымящаяся кровь.

— Этот человек принадлежит мне!

— Ошибаешься, — не обращая внимания на клинок в его руке, усмехнулся Азис-мурза. — Это мои люди взяли его в бою, поэтому он принадлежит мне.

— Забирайте его! — не оборачиваясь, приказал Иляс, и несколько его слуг бросились к связанному Тимофею. Но стражники выставили навстречу им копья и закрылись щитами. Слуги нерешительно остановились, не зная, что делать.

— Ты осмелишься противиться власти хана? — Начальник стражи в притворном испуге всплеснул руками. — Я здесь распоряжаюсь его именем и приказываю тебе подчиниться! Неужели ты поднимешь оружие на верного слугу нашего повелителя?

— Этот шайтан разбойничал в моем доме. — Алтын-карга приставил острие сабли к горлу Азис-мурзы и угрожающе понизил голос: — Я. заберу его даже через твой труп. А утром сам пойду к хану! Прикажи своим псам убраться с дороги.

— Я понимаю твое горе. — Ни один мускул не дрогнул на лице начальника стражи. Спокойно отведя рукой острие сабли, он миролюбиво предложил: — Хочешь, спроси его первым, но не бей и не пытай, а потом начну спрашивать я. Все вокруг — наш общий дом, и он в нем тоже разбойничал. Согласен? И ведь надо еще доказать, что именно он был в твоем дворце!

— Докажу! — упрямо мотнул головой Алтын-карга. Обернувшись к пленнику, он показал саблей на платок, которым Тимофей перетянул рану: — Это вышивала моя рабыня. Русская рабыня, купленная для моего сына. В моем имении все знают об этом.

— Хорошо, — нехотя согласился Азис-мурза. — Отойдите все!

— Где мой сын? — Иляс уперся немигающим взглядом в лицо Головина. — Зачем вы украли его? Хотите взять выкуп?

Тимофей похолодел. Неужто все прахом? Столько трудов, и все зря: вместо Алтын-карги они утащили его сына.

— Где Рифат? — нетерпеливо повторил мурза. — Куда вы его увезли?

Головин молча отвел глаза. Горько узнать, что тебя предали, и не иметь возможности сообщить своим об измене, но еще горше, когда на пороге небытия выясняется, что ты погибаешь напрасно. Сейчас в Азов плывет на струге не знаменитый Иляс-мурза, а его сын Рифат, которого украли по недоразумению, перепутав с отцом. Хороший подарок приготовил он Паршину. Что может знать мальчишка?

— Он не скажет, — усмехнулся начальник стражи. — Боюсь, даже огонь не развяжет ему язык.

— Кто он? — бросив в ножны клинок, обернулся к нему Алтын-карга: — Разбойник? Или беглый янычар?

— Урус-шайтан, — мрачно сообщил Азис-мурза. — Казак!

Иляс отшатнулся и снова схватился за рукоять сабли, но начальник стражи быстро загородил собой пленника.

— Именем хана! Стража!

Подбежавшие стражники выстроились за его спиной, прикрыли щитами пленника и выставили копья.

— Я не уйду, пока не узнаю, где Рифат, или какой выкуп назначат за него. — Алтын-карга уселся на седле, с которого встал Азис-мурза. — Я должен вернуть сына!

— Пусть будет так, — пожал плечами Азис. — Я попробую узнать у него, где твой наследник. Вы догнали остальных?

— Нет, — нахмурился Иляс. — Нас обманули, и мы ринулись за лошадьми, которых погонял один человек. Но и тот сумел ускользнуть.

Тимофей вымученно улыбнулся: сербу удалось вырваться. Но не уловка ли это хитрого Азиса?

— Хозяин! Пустите меня!

Все повернули головы на крик: два рослых стражника держали за руки пожилого татарина в темной одежде, который рвался к Азис-мурзе. Тот дал знак подвести старика поближе и объяснил Илясу:

— Это мой слуга. Говори, в чем дело?

— Важные вести, хозяин, — поклонился старик, и что-то шепнул на ухо начальнику стражи.

Выслушав его, Азис-мурза помрачнел. Подойдя к Алтын-карге, он приложил руку к сердцу и церемонно поклонился:

— Прости, уважаемый Иляс, но я должен увезти пленника в город. Я немедленно сообщу тебе, как только что-нибудь станет известно о Рифате.

— Но ты обещал! — вскочил Иляс.

— Именем хана! — поднял правую ладонь начальник стражи…

Войдя в комнату для гостей, Азис-мурза увидел развалившегося на низком широком диване жирного человека в богатой одежде. Держа у рта гроздь винограда, тот ощипывал ее толстыми губами и причмокивал от удовольствия. Его борода слиплась от сладкого сока, а маленькие глазки сияли блаженством.

Джафар! Именно его Азис-мурза сейчас менее всего желал бы видеть, но именно Джафар лопал виноград, развалившись на диване в комнате для гостей.

— Хороший виноград, — вместо приветствия сказал толстяк. — Вкусный.

Мурза отстегнул саблю и бросил на ковер. Потом лег рядом, сунул под голову подушку и устало вытянул ноги.

— Охота была удачной? — покосился на него Джафар.

— Чего ты хочешь? — вместо ответа спросил начальник ханской стражи.

— Надеюсь, твой слуга успел вовремя? — Толстяк отбросил общипанную веточку и взял с блюда новую. — Нет, очень хороший виноград. Это еще прошлогоднего урожая?

— Да, — глядя в потолок, буркнул Азис.

Джафар раздражал мурзу буквально всем: необъятным животом — таким огромным, словно его хозяин вот-вот произведет на свет тройню, толстыми, похожими на масленые лепешки губами, чавканьем во время еды, пухлыми, как у младенца, руками, неумеренной жадностью до удовольствий, манерой вечно говорить загадками и неожиданно наносить визиты. Не человек, а скопище дурных привычек и пороков. Но приходится его терпеть, поскольку устами жирного турка говорили влиятельные особы из Константинополя.

— Да? — хихикнул Джафар. — А что "да"? Успел слуга, или была удачной охота?

— И то и другое. — Мурза закинул руки за голову и посмотрел снизу вверх на гостя. — Впрочем, тебе и так все известно.

Толстяк отложил кисть винограда и обсосал липкие пальцы. Азис деликатно отвернулся. Стоит только посмотреть на трапезу Джафара, как потом неделю кусок в горло не полезет.

— Из-за тебя у меня возникли сложности с Иляс-мурзой, — сообщил хозяин. — Урус-шайтаны украли его сына. Завтра Алтын-карга собирается к хану. Вернее, уже сегодня.

— А-а, — пренебрежительно отмахнулся гость.

— Ты приехал и уехал, — разозлился Азис. — А я тут живу! Иляс носит на шлеме перья серого кречета. Он из рода Чингиза и родня хану.

— У вас каждый второй мурза из рода Чингиза, — зевнул Джафар. — И все считают себя родней Гиреям. Но считает ли их своей родней сам Гирей?

— Алтын-карга пожалуется на меня. Пропал наследник его рода.

— Не пожалуется, — засмеялся Джафар — Хан его не примет. Плюнь на этого мальчишку! Ты же умный человек и должен понимать, что им наверняка нужен был сам Иляс, а не его наследник. В лучшем случае этого молодца обменяют или отдадут за выкуп, а в худшем просто зарежут. Пусть это волнует его отца! У нас другие заботы.

Мурза едва сдержался, чтобы не наговорить гостю резких слов. Как у него все просто! Потолковал бы сам с Илясом, когда тот приставил тебе острие сабли к горлу. Наверное, сразу запел бы по-иному! И не толстому Джафару оправдываться перед ханом Гиреем, а ему, Азису. И ему же придется искать змеиное гнездо, где привечали урус-шайтанов. Хотя оно уже найдено и даже пойман приказчик греческого купца. С ним тоже предстоит долгая беседа.

— Хитростью можно и льва поймать, а одной только силой и мышь не изловить, — погладив себя по животу, изрек Джафар. — Ты спрятал пленника?

— Тебя интересует урус? Да, он в надежном месте.

— Чок гюзель! Очень хорошо! Пусть его кормят и охраняют, чтобы не сбежал. А с другим можешь поступать, как заблагорассудится. Он меня не интересует.

— Спасибо, — фыркнул мурза. — И долго мне кормить уруса?

— Наступит день, и тебе скажут, что делать дальше, — назидательно поднял палец гость. — Запомни, урус должен быть цел и здоров! Даже не мечтай отдать его своим костоломам. Тогда ты значительно больше потеряешь, чем найдешь.

Кряхтя и отдуваясь, турок сполз с дивана и, переваливаясь, как утка, прошелся по комнате, ковыряя в зубах остро заточенным перышком фазана. Глядя в его жирную спину, туго обтянутую парчой халата, Азис тихо спросил:

— А хан? Гирей может потребовать его голову.

— Не потребует. Это я тебе обещаю, — гордо похлопал себя по пухлой груди Джафар. — Пока мы друзья, ты всегда будешь пользоваться его благорасположением. Пожалуй, я останусь у тебя, немного отдохну. Кстати, ты не знаешь, Сеид вернулся? Мне нужно купить красивую девку.

— Ты ведешь дела с перекупщиком рабов? — презрительно скривил губы мурза. — Впрочем, как знаешь. Сеид в городе. Кстати, говорят, Алтын-карга купил для сына русскую рабыню удивительной красоты. Поскольку сына украли, может быть, и рабыня ему теперь ни к чему?

Турок засмеялся и подмигнул, выражая одобрение двусмысленной шутке хозяина и благодарность за совет. Подойдя к окну, он поглядел на отливавшее перламутром небо и вздохнул:

— Уже утро… Хорошо, что я вовремя успел. Прикажи приготовить мне постель и пришли девчонку согреть простыни. А на завтрак пусть зажарят молодого барашка и подадут твой чудесный виноград…

Услышав за дверью шаги, Настя поняла, что сейчас войдет тот, кого Варвара прочит ей в мужья и повелители. Она достала кинжал и заметалась, не зная, где лучше его спрятать. Кто его знает, хозяйского сына, — вдруг прямо с порога накинется на нее, как голодный на хлеб, потащит на кровать или просто завалит на ковер? Крики и сопротивление могут только распалить его страсть или вызовут приступ гнева, и тогда ее свяжут, силой заставят подчиниться. Она решила всадить кинжал Рифату в грудь, когда он приблизится к ней. Наверняка татарчонок захочет ее обнять, Настя сделает шаг ему навстречу и мгновенно ударит клинком в горло или в сердце!

Анастасия зажала в левой руке вышитый платок, а правую руку с кинжалом спрятала за спину.

Шаги замерли у дверей, створки распахнулись, и через порог шагнул высокий юноша. Двери немедленно закрылись, но Настя знала, что проклятые старухи не ушли, а остались на лестнице. Она взглянула на Рифата и поразилась его удивительному сходству с отцом — тот же медный цвет лица, такие же карие глаза и даже такая же красная шапка, отороченная мехом степной лисицы. Словно в комнату вошел чудесным образом помолодевший Иляс-мурза. Как в волшебной сказке, исчезли морщины, разгладились жесткие складки около рта, пропала седина в бороде и усах.

Юноша был красив и хорошо сложен, но Анастасии он показался отвратительным чудовищем, готовым, как вампир, прокусить ей шею и высосать всю кровь до последней капли. Тяжело дыша и чувствуя, как на лбу бисеринками выступил холодный пот, девушка отступила в глубь комнаты, пряча за спиной нож.

Но Рифат не спешил подойти к ней. Он остановился у порога, чуть заметно вздрогнул и широко открыл глаза, пораженный красотой рабыни. Да, мать и отец говорили, как она хороша, но действительность превзошла все его ожидания. Какие дивные светлые волосы, наверно, очень мягкие и пушистые. Изогнутые, как лук, манящие пухлые губы, словно созданные для сладострастных поцелуев. А глаза? Будто глубокие озера, зовущие нырнуть в их зеленоватую голубизну и остаться там навсегда, забыв обо всем на свете.

Как грациозно изогнулся ее стан, какая маленькая ножка в расшитом сапожке упиралась в цветистый Ковер на полу. Высокая грудь вздымалась от волнения и туго натягивала тонкую ткань пестрой рубашки, заставив распахнуться вышитую курточку. У кого сладко не замрет сердце при виде такой чаровницы, тот не мужчина!

— Гурия, — едва слышно прошептал Рифат.

Девушка отступила еще на шаг, и юный мурза отметил, как легко она двигается: плавно, словно плывет по воздуху. Или это просто у него легко закружилась голова от прилившей к ней жаркой крови? Мать говорила, что новая рабыня своенравна и непокорна, как необъезженная кобылица. Ну что ж, ему не раз доводилось объезжать взятых из табуна коней и подчинять своей воле юных прекрасных рабынь. Справится и с этой. Просто она еще не знает, сколько радости он готов ей доставить, отдав всего себя без остатка. И лучше, если она сама пойдет навстречу.

Не стоит ее пугать, жадно набрасываясь прямо от порога. Пусть еще немного продлится восхитительная игра. Все равно она будет принадлежать ему и делить с ним ложе, когда он этого захочет.

— Чего ты боишься? — ласково спросил Рифат и сделал шаг к ней. — Тебе будет хорошо со мной.

— Уйди! — глухо ответила девушка, и ее ненавидящий взгляд заставил молодого мурзу остановиться.

Ах вот как, рабыня хочет показать свой нрав? Неплохо! Тем слаще будет тот миг, когда он сожмет в объятиях ее упругое трепещущее тело, сорвет одежду, скрывающую лоно любви.

— Уйди добром! — угрожающе повторила Анастасия.

Юный мурза тихо рассмеялся. Пожалуй, хватит! Огненный вихрь желания уже замутил его разум: в объятиях такой красавицы и долгая ночь покажется короткой. Он сделал еще шаг к девушке.

— Не подходи!

Рифат чуть пригнулся, готовясь одним прыжком преодолеть расстояние, отделявшее его от прекрасной рабыни, но в этот момент раздался жуткий треск С грохотом рухнула резная узорчатая решетка окна, и в комнату влетели похожие на чертей люди с черными лицами.

Анастасия помертвела от ужаса. Она не могла открыть рот, чтобы закричать, не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой, как будто ее туго спеленали невидимыми, неощутимыми, но очень крепкими веревками. Только из ее уст вырвался сдавленный стон.

Перекувырнувшись в воздухе, как дикая кошка, один из чертей тут же встал на ноги и обрушил могучий удар на Рифата. Юный мурза рухнул лицом вниз, словно подкошенный.

Черные люди были высоки ростом, поджары, с очень широкими плечами и узкими бедрами. У каждого из них что-то торчало из-за левого плеча и спускалось вниз по спине. Неужели черти так привязывают свой хвост, чтобы не мешал? Прижавшись к стене, Настя расширенными глазами смотрела на происходящее, не в силах даже сотворить молитву Богородице, попросить спасти от страшной напасти.

А черные люди молча сновали по комнате, не обращая на Настю никакого внимания. Рифату связали руки и ноги, сорвали со стены ковер и начали закатывать в него юного мурзу. И тут внезапно распахнулась дверь: привлеченные шумом старухи решили посмотреть, что случилось.

— Шайтан! — завопила одна из них.

Черный человек взмахнул рукой, и старуха исчезла, будто ее и не было. Хлопнула дверь, кто-то покатился вниз по лестнице, вопя от страха.

— Уходим! — крикнул тот, кто убрал взмахом руки противную старуху.

А второй, легко вскинув сверток с мурзой на плечо, подскочил к Насте и выхватил у нее из рук платок:

— На память!

Еще мгновение — и они выпрыгнули в темноту за окном. И тут Анастасия словцо очнулась от колдовского сна. Разве могут черти говорить на русском языке? Это какие-то смельчаки проникли в дом Иляса и украли его сына. Какая ей разница, кто они — разбойники с большой дороги или беглые полоняники, скрывающиеся в лесах и горах, — если вдруг появилась возможность убежать вместе с ними. Она готова жить в глухих дебрях или в пещере, неделями не видеть куска хлеба, страдать от холода и жажды, лишь бы вновь обрести свободу.

— Меня возьмите, меня! — подбежав к окну, что было сил, закричала девушка, но ее голос заглушил переливчатый разбойный посвист, от которого заложило уши.

Во дворе призрачными тенями метались всадники. Бухнул выстрел, послышались яростные крики, но наездники уже ускакали. В отчаянии Анастасия стукнула кулачком по раме окна: они не услышали ее, не вернулись, не взяли с собой! Но, может быть, еще не все потеряно?

Весь дворец гудит, как растревоженное осиное гнездо: хлопают двери, воют женщины, ругаются мужчины. Среди шума и неразберихи, может, удастся выбраться на улицу и завладеть конем, поскакать вослед за отважными всадниками. Она догонит их, непременно догонит! Кинувшись к дверям, она ударила в створки плечом, распахнула их и наткнулась на лежавшую в луже крови старуху. Раскинув крестом руки, та смотрела остекленевшими глазами в низкий потолок. В груди у нее торчал кинжал — точно такой же, как тот, что девушка нашла в саду.

Анастасия охнула и зажала рот ладонью. Оказывается, вот кто его обронил! Теперь несдобровать, если татары найдут у нее кинжал. Но как расстаться с ним — единственной надеждой на спасение? Она спрятала кинжал под курткой и начала спускаться по лестнице, настороженно прислушиваясь к тому, что делалось в доме. Где-то надрывно кричала женщина, бряцало оружие, громко раздавались команды Алтын-карги. Снизу, освещая путь факелами, торопливо поднимались несколько человек. Девушка метнулась к темной нише и замерла. Заметят ее или нет?

Мимо пробежали несколько вооруженных полуодетых татар, обдав ее запахом пота и прогорклого бараньего жира. На мгновение задержавшись у тела старухи, они вломились в комнату, и слышно было, как там все переворачивали вверх дном, крича на разные голоса.

— Рифат! Рифат! Где молодой мурза? Откликнитесь, хозяин! Анастасия бросилась вниз по ступенькам и неожиданно наткнулась на старого мурзу.

— Ты? — Железные пальцы впились ей в плечо, заставив присесть от боли. — Где Рифат? Отвечай, ведьма! — Мурза встряхнул ее, как куклу, бросил на ступеньки и наступил сапогом на грудь. — Где мой сын?

— Я не знаю, — простонала Анастасия.

Нагнувшись, мурза ухватил ее за косу, намотал волосы на руку и рывком поднял девушку. Глухо стукнув, выпал из-под куртки кинжал. Настя сжалась, но все звуки заглушили топотом своих сапог слуги, спешившие на голос хозяина.

— Заприте ее, — приказал мурза и отшвырнул рабыню. — Коня!

Нукеры подхватили Анастасию под руки и поволокли в подвал, впихнули в тесную сырую клетушку без окон, громыхнула тяжелая дверь, лязгнул задвинутый засов…

О том, что наступил новый день, рабыня догадалась, когда за ней пришли оставшаяся в живых старуха и один из нукеров мурзы. Приказав подняться, повели девушку наверх. За окнами щедро сияло солнце, из сада доносилось веселое щебетание птиц, но внутри дома царили печаль и уныние. Слуги перешептывались по углам, но замолкали при приближении маленькой процессии. Не слышно было ни смеха, ни звона посуды, ни крикливого голоса хозяйки.

Анастасия, измученная событиями минувшей ночи, едва переставляла ноги. В подвале было очень холодно, и она замерзла. Хотелось есть, слегка кружилась голова, тело сотрясал мелкий озноб. На душе тяжелым камнем лежала обида на саму себя, что не смогла бежать и потеряла кинжал. Если бы удалось сохранить его, утром нашли бы только ее безжизненное тело. Взаперти Настя не спала, боясь сновавших под ногами крыс. Не давали спать не только мерзкие твари, но и тяжелые раздумья. Шаря руками по стенам клетушки, она хотела отыскать какой-нибудь крюк, чтобы зацепить за него сплетенную из лоскутов разорванной рубахи веревку и повеситься. Но зацепить веревку оказалось не за что.

И вот теперь она идет в сопровождении старухи и мрачного нукера. Куда они ее ведут? К Варваре? Нет, свернули в другое крыло здания. Через несколько минут Анастасия оказалась в длинном зале, ярко освещенном солнцем. На стенах висели старинные сабли в дорогих ножнах, круглые медные щиты с тонкой чеканкой и длинные копья, украшенные конскими хвостами. На полу лежали толстые ковры, заглушавшие звук шагов. Под висевшими на стене скрещенными саблями сидел на диване сам Алтын-карга в неизменной красной шапке. Лицо его было хмурым, воспаленные Глаза смотрели недобро.

Девушка не сразу заметила в зале еще одного человека — маленького остроносого старичка с лицом, побитым оспой, одетого в засаленный зеленый халат. На его голове была намотана огромная белая чалма. Старичок скромно сидел в углу и перебирал тонкими пальцами зерна простых деревянных четок.

"Он не нашел сына, — поглядев на мурзу, поняла Настя. — Значит, смельчаков с черными лицами не поймали"

— Моя жена хотела, чтобы тебя убили, — тяжело роняя слова, глухо сказал Иляс.

Старик в белой чалме молитвенно сложил ладони и провел ими по своей редкой бороде:

— О, Аллах!

— Рабство хуже смерти, — криво усмехнулся мурза. — Ты будешь жить, но не получишь свободы. Никогда!

Старик горестно вздохнул и опять провел ладонями по бороденке, но промолчал, видимо, не желая досаждать хозяину своими замечаниями.

— Мне тяжело видеть тебя в своем доме и даже знать, что ты ходишь по одной земле со мной, — продолжал Алтын-карга. — Самой большой моей глупостью было послушаться совета жены и купить для Рифата русскую рабыню. Но я исправлю свою ошибку! Сеид, тебе нравится товар?

Он обернулся к старику. Тот подслеповато сощурился, разглядывая Анастасию. Потом поманил ее пальцем:

— Подойди!

Девушка не тронулась с места. Тогда старик сам подошел к ней и оглядел со всех сторон.

— Она своенравна и непокорна, — сказал мурза. — Но я хочу получить обратно те деньги, которые заплатил за нее бен-Нафи. Пусть все вернется на свои места.

— Тогда ее надо отправить к урусам, — желчно заметил старик — Понимаю, ты надеешься обмануть судьбу и, сделав круг, снова вернуться туда, откуда вышел. Но поможет ли это тебе вновь обрести наследника?

— Замолчи! — неожиданно разъярившись, прикрикнул Иляс.

— Молчу, молчу, — примирительно поднял ладошки Сеид. — Я беру ее и верну то, что ты заплатил. Не надо сердиться, Аллах милостив и милосерден, все в его воле. — Присев на краешек дивана, он выудил из-под полы халата грязный кошелек и отсчитал монеты, бормоча себе под нос: — Вот, золото всегда блуждает по свету. Богатых делает нищими, бедняков — богатыми, лишает девушек невинности, разжигает войну и устанавливает мир, заставляет сыновей с нетерпением ждать смерти отцов… Пусть теперь оно отправится к достойному человеку, чтобы не смущать покой правоверных, подверженных грехам. Бери золото, мурза, а я забираю девушку.

Алтын-карга, не глядя, смахнул монеты в замшевый мешочек и бросил его на диван.

— Пойдем, тебе больше нечего делать в этом доме. — Сухие пальцы Сеида цепко ухватили Анастасию за локоть и потянули к выходу.

Не противясь, девушка пошла за работорговцем. Опять навалилась тупая апатия, и хотелось только одного — чтобы ее оставили в покое, дали возможность где-нибудь прилечь и забыться, — ни есть, ни пить, устало закрыть глаза и тихо умереть, покинув этот жестокий, ставший тесным для ее души мир.

Во дворе их ждал с повозкой пожилой, но еще крепкий татарин с круглыми плечами борца.

— Замерзла, бедняжка. — Сеид передал рабыню слуге и с сожалением причмокнул губами. — Заверни ее в шубу и дай поесть. Совсем люди не умеют беречь товар.

Анастасию завернули в большой овчинный тулуп и уложили в повозку. Пожилой татарин сунул ей в руки кусок холодной баранины и ломоть лепешки.

— Ешь, приедем — дам горячего.

— Трогай, Мустафа! — забравшись на передок, велел Сеид.

Повозка покатила к воротам. Подняв глаза, девушка увидела в одном из окон прижавшееся к решетке бледное лицо Варвары. Отвернувшись, Настя оторвала зубами кусок лепешки и начала медленно жевать, не чувствуя вкуса. Пока жизнь продолжалась…

Лежа на охапке прелой соломы в углу каменного мешка без окон, Ивко пытался понять, как случилось, что стражники устроили засаду в доме Спиридона. Помнится, возвращаясь, он хотел поразмыслить: почему татары так быстро бросились в погоню после похищения мурзы? Вот ему и выдался досуг — размышляй, сколько влезет, пока за тобой не придут палачи.

Свою тюрьму он уже досконально обследовал: простукал стены, исползал весь пол, тщательно ощупал дверь. Окон нет, дверь из толстенных досок, камни стен вплотную пригнаны друг к другу, пол выложен из крупных булыжников. Любую надежду на побег нужно сразу же оставить и не тешить себя несбыточными мечтами, — видно, здесь придет конец его жизни. Конечно, жаль, но и так сколько раз он обманывал судьбу, уходя невредимым оттуда, где другие складывали головы. И какие головы! А теперь пришел его черед сложить свою. Дай Бог силы сделать это достойно.

Услышав лязг засова, серб насторожился: может быть, принесли похлебку? Азис-мурза не слишком щедр на кормежку — всего один раз в день миска жидкого варева и кусок черствой лепешки. За три дня Ивко уже успел проголодаться.

Дверь распахнулась, и появился мускулистый татарин в кожаной безрукавке, надетой на голое тело. Его бритая голова блестела в свете факела, который держал стоявший за ним стражник.

— Этот? — Бритоголовый хлопнул себя ладонями по толстым ляжкам, обтянутым грубыми суконными шароварами.

— Да, забирай. — Стражник зевнул.

— Мозгляк, кожа да кости. — Бритоголовый презрительно сплюнул, еще раз оглядел узника и засмеялся: — Работы на час, долго не протянет!

— Меньше мучиться. — Ивко поднялся и вышел из каземата. Вот и все. Палач не заставил себя долго ждать. Прощай, последний неласковый приют.

Стражник подтолкнул серба в спину, понукая быстрее переставлять ноги. После сырости каменного мешка во дворе показалось очень жарко, даже душно. Ярко сияло в чистом голубом небе солнце, порывами налетал ветерок, донося шум улиц, протянувшихся за стенами ограды. Оглядевшись, серб понял, что одной из стен служит тыльная часть известного всем окрестным жителям дома Азис-мурзы.

Бритоголовый привел узника в дальний конец двора к низкому, сложенному из дикого камня строению и ударом ноги распахнул тяжелую кованую решетку, заменявшую дверь.

— Спускайся. — Он показал на круто уходящие вниз щербатые каменные ступени.

Внизу, в багровом полумраке, возился у горящего горна еще один татарин — такой же мускулистый и бритоголовый, в длинном кожаном фартуке. Ловко развернув узника, палачи сноровисто связали ему руки. Над головой серб увидел толстую балку, к которой были подвешены ремни, цепи, покрытые ржавым налетом крючья и деревянные колоды с дырками разной величины. В горне калились клеши с длинными ручками и железные прутья с загнутыми концами. В углу стояла низкая широкая скамья с привязанными к ней сыромятными ремнями.

— Выбираешь, с чего начать? — засмеялся первый палач — Не переживай, все будет твое!

— Дух здесь тяжелый, — доверительно пожаловался второй палач — Поэтому и решетка вместо двери.

Он зачерпнул из бочки воды, плеснул себе на шею и растер огромной ладонью, крякая от удовольствия. Но тут же настороженно прислушался и шепнул

— Идет!

Придерживаясь рукой за стенки, в пыточную спустился Азис-мурза. Палачи притащили деревянное кресло, и начальник ханской стражи уселся, положив на колени саблю.

— Как твое имя! — задал он первый вопрос

— Ивко, — не стал скрывать серб.

— Ты приказчик греческого купца Спиридона и живешь в его доме?

— Да, я один из его приказчиков.

— Где сейчас твой хозяин?

— Уехал по делам, — пожал плечами Ивко — Торговля.

— Куда уехал? — Мурза спрашивал ровным голосом, не спуская глаз с лица узника — В Стамбул, к туркам?

— Может быть, завернет и туда, — согласился серб — А может быть, и нет. Все зависит от того, как пойдут дела.

— Подтяните его, — все тем же ровным голосом приказал Азис.

Подскочили палачи, зацепили веревку на запястьях Ивко за крюк и подвесили узника. Под тяжестью собственного тела руки у серба вывернулись из суставов, и он закричал от боли.

— Опустите, — махнул рукой мурза, и палачи опустили Ивко на пол.

Отцепив крюк, они развязали ему руки и быстро вправили суставы. Боль немного утихла, но руки тут же опять связали — уже спереди.

— Попробовал? — усмехнулся Азис. — Будешь крутить хвостом, как худая кобыла, тебя подвесят за большой палец ноги и будут бить кнутом, пока не вернется память. Спиридон уплыл в Стамбул?

— Я сказал, — серб поморщился от боли, — все зависит от того, как пойдут дела. Он собирался в Кафу, потом к грекам, а поплывет ли в Турцию, я не знаю.

Мурза побарабанил пальцами по ножнам сабли, словно раздумывал о чем-то, потом вздохнул:

— Ты не хочешь быть откровенным, Ивко. Здесь до тебя побывало множество упрямцев, но всем им развязали языки. Развяжут и тебе.

— Мне нечего скрывать.

— Лжешь, — с притворным сожалением покачал головой Азис. — Скажи, сколько дней прятались у вас в подвале урус-шайтаны? Кто встречал их лодку на берегу моря? Кто дал им лошадей? Как ты или твой хозяин поддерживаете связь с Паршиным в Азове? Через кого?

Опустив голову, серб молчал. Он решил, что больше не скажет ни слова.

— Мне надо узнать это, и я узнаю, — откинулся на спинку кресла мурза. — Мы только начали разговор. У меня множество вопросов, на которые ты ответишь, христианская собака! Давайте!

Он махнул рукой палачам. Они подхватили Ивко, опять зацепили крюк за веревку. Рывок — и серб повис, подтянутый к балке. Первый бритоголовый ухватил его за нижнюю челюсть, заставил открыть рот и воткнул в него деревянную воронку. Второй палач подал ему большой ковш, обхватил ноги узника и зажал их.

Рот Ивко наполнила вонючая, жутко соленая, отдающая гнилью, горькая жидкость. Как огнем обжигая горло, она потекла по пищеводу, наполняя желудок, сразу же отозвавшийся приступом режущей боли. Он хотел дернуться, выплюнуть эту гадость, но палачи знали свое дело.

— Попей, попей, — засмеялся Азис — Это рапа! Вода из Гнилого залива. Она разожжет костер у тебя внутри, разъест солью твой живот, превратит кишки в решето. А я не дам тебе чистой воды, пока не заговоришь. И не такие сдавались перед могуществом рапы!

Палачи угодливо засмеялись. Серб чувствовал, как раздувается его живот, казалось, готовый лопнуть от переполнившего его "напитка шайтана" — так татары называли рапу. Влив в узника весь ковш, бритоголовый в кожаном жилете вытащил воронку у него изо рта и заискивающе поклонился мурзе:

— Высокородный! Не прикажешь ли сделать ему кааб-суфтан?

Ивко смог только скрипнуть зубами. Кааб-суфтан — это подрезание пяток Потом в раны насыпают соль с рубленым конским волосом, чтобы еще больше усилить муки.

— Знаешь, что это? — Азис взял из рук палача небольшой кривой нож-дехре, которым подрезали пятки, и показал его сербу. — Здесь умеют много такого, о чем ты даже не догадываешься. Еще до заката я услышу твои мольбы о смерти, которая будет тебе казаться райским блаженством по сравнению с пыткой.

Палач в фартуке подошел к сербу и слегка похлопал его по надувшемуся животу. И тут же по подбородку узника потекла вонючая жижа.

— Полон, как бурдюк, — засмеялся второй бритоголовый.

Он взял длинный кнут, размахнулся и с оттяжкой хлестнул Ивко по ребрам. От удара рубаха серба лопнула, обнажив вспухшую на теле темно-багровую полосу.

— Это задаток, — бледно улыбнулся мурза — Думай, упрямец, думай! Неужели стоит окончить жизнь в страшных мучениях? Добавь!

Палач снова взмахнул кнутом, и еще один рубец вспух на ребрах серба. Узник корчился от боли, выплевывая вместо крика сгустки горько-соленой жижи.

— Тебя еще не бьют, а только пугают, — продолжал Азис. — Хороший удар ломает ребра и рассекает кожу до костей. Хочешь попробовать?

Неожиданно на лестнице послышались неуверенные шаги и легкое покашливание. В подвал спустился слуга мурзы. Подслеповато щурясь после яркого света, старик подошел к хозяину и, поклонившись, начал что-то шептать ему на ухо. Брови Азиса удивленно поползли вверх, а лицо приобрело кислое выражение:

— Где он?

— Наверху, — ответил слуга.

— Пусть пока повисит, — поднявшись, распорядился начальник стражи — Я скоро вернусь.

Он вышел вместе со слугой. Палачи равнодушно сдвинули серба ближе к широкому колпаку дымохода над горном с тлеющими углями, а сами уселись на пол и поставили перед собой блюдо с рыбой и овощами. Радуясь перерыву, они стали быстро и жадно есть, не обращая внимания на узника.

Услышав неясные голоса, Ивко подумал, что потихоньку сходит с ума от пыток. Кто тут может разговаривать? Бритоголовые чавкают, как животные, сам он не может издать ни звука, а больше в подвале никого нет. Не слетели же ангелы с неба, чтобы облегчить его страдания? Но голоса не умолкали. Где-то разговаривали двое мужчин, и узник, пытаясь понять, откуда доносятся голоса, повернул голову к дымоходу. Ну да, конечно, он пока еще в здравом уме: ясно можно различить голос мурзы, говорившего с кем-то на повышенных тонах. Ему отвечали на татарском, но с явным турецким акцентом. Наверное, Азис и его собеседник остановились рядом с трубой, выходившей на плоскую крышу пыточной, и дымоход превратился й слуховое отверстие.

— Ты всегда спешишь, —недовольно кричал Азис. — А я хочу знать, кто продает нас урус-шайтанам!

Заинтересовавшись, серб внимательно прислушивался, стараясь забыть терзавшую его тело боль.

— Молодость нетерпелива, — отвечал невидимый собеседник, говоривший с турецким акцентом. — Много ли стоит твое знание по сравнению с тем, что можно узнать? Ты продашь его, когда прикажут! Одного лазутчика в Азове мало, у бея теперь есть возможность получать сведения даже из Москвы.

— Москва далеко, Азов близко, — парировал мурза. Ивко весь обратился в слух, боясь пропустить хоть слово.

Он уже не думал о том, что услышанное умрет, вместе с ним еще до захода солнца.

— В Азове тоже урусы, — не уступал турок. — Надо вытянуть всю цепь!

— Якши, — нехотя согласился Азис. — Пусть будет так, как хочет бей.

— Пойдем в дом, — предложил турок. — Или так и будем стоять на солнцепеке?..

Голоса стали доноситься глуше и вскоре совсем затихли. Видимо, мурза повел гостя в дом. Бритоголовые доели рыбу, и один из них поднялся наверх. Вернувшись, он предложил собрату по ремеслу:

— Погреемся на солнышке? Мурза не скоро вернется, к нему приехал толстый турок.

— А этот? — Палач в кожаном фартуке кивнул на серба.

— Куда он денется? Мы сядем у входа.

Как только они ушли, Ивко попытался подтянуть колени к животу. Извиваясь, как червяк, он, наконец, сумел наклониться и извергнуть часть жгучей рапы. Боль пронизывала плечи, горло перехватывали спазмы, но он усиленно выталкивал из желудка вонючую жижу и сплевывал ее на земляной пол. Внутренности горели, как в огне, но все же немного полегчало, не так ужасно распирало живот.

Осмотревшись, узник обратил внимание на оставленное мурзой кресло. Раскачавшись на крюке, попробовал достать до него ногами; первая попытка не удалась, но он продолжал раскачиваться до тех пор, пока не зажал деревянную спинку между ног. Вытянувшись струной, напрягаясь до темноты в глазах и чувствуя, как трещат сухожилия, Ивко начал осторожно придвигать тяжелое кресло ближе к себе. Отчаяние обреченного придавало ему силы, а страх, что в любой момент могут вернуться палачи и мурза, заставлял действовать быстро и расчетливо. Больше шансов на побег не представится, судьба не бывает бесконечно благосклонной. Надо воспользоваться ее нежданным подарком, больше, правда, похожим на капризную жестокую шутку: дать последнюю надежду и тут же отобрать ее, бросив в бездну адских мук.

Настороженно прислушиваясь, не раздаются ли на лестнице шаги, серб поставил кресло под собой и уперся в его спинку ногами. Теперь предстояло самое трудное: превозмогая боль и слабость, умудриться снять себя с крюка, зацепленного за стягивающую запястья веревку. Балансируя, как танцор на канате, он двигал руками, стараясь вытянуть их как можно выше. Странная и страшная пляска смерти заставляла обливаться холодным потом и скрипеть зубами от напряжения: ну, еще немножко, осталось совсем чуть-чуть! Пусть позвоночник готов рассыпаться, пусть течет кровь из лопнувшего на ребрах рубца, пусть звенит в ушах…

Земляной пол заглушил стук упавшего тела и смягчил удар. В первый момент Ивко даже не поверил, что ему удалось почти невозможное. Но он лежал на полу, придавленный упавшим креслом, и задыхался от приступа рвоты: напиток шайтана тек из ноздрей и фонтаном бил изо рта с каждым новым сокращением желудка.

Отдышавшись, он сдвинул кресло и встал на ноги. Попробовал зубами развязать узел веревки на руках, но разбитые, разъеденные солью губы при первом же прикосновении колючих волокон пронизала такая боль, что пришлось отказаться от этого. Тогда он подскочил к горну, вытянул из огня раскаленный прут и прижал к нему путы. В нос ударил запах горелого мяса и пеньки, скулы свело готовым вырваться криком, но веревка лопнула.

Оружие! Есть ли здесь хоть какое-нибудь оружие? Как без него прорваться на волю, если у выхода сидят бритоголовые палачи? Маленький кривой нож-дехре, которым ему собирались подрезать пятки? Нет, не годится: против этих бугаев нужна сабля или хороший кинжал. Схватить раскаленный прут или клещи? Выскочить и прижечь им шкуры, чтобы завизжали от боли, хоть раз испытав на себе то, что они делают с узниками? Нет, тоже не годится. Ага, кнут! Длинный, тяжелый, с толстым и коротким кнутовищем, он может послужить в умелых руках не хуже сабли или кинжала.

Ивко схватил кнут и начал тихо подниматься по лестнице, моля Бога помочь ему добраться до выхода раньше, чем палачи надумают спускаться в подвал. Здесь, на ступеньках, он быстро станет их легкой добычей — они просто задавят его своим весом и скинут обратно в пыточную. А что будет потом — заранее известно. Вот и решетка, заменявшая врата ада, из которого он жаждал вырваться. Прежде чем переступить порог, он присел и осторожно выглянул. Бритоголовые сидели на корточках, прислонившись спинами к нагретой солнцем стене. Блаженно зажмурившись, они устроились рядышком, слева от входа в подвал.

Так, а куда бежать? Позади стена дома Азис-мурзы, справа за изгородью — фруктовый сад, прямо перед пыточной — тюремная башня. Остается только один путь — налево, где за высокой стеной ведущая к базарной площади улица. Правда, там всегда многолюдно, но выбирать не приходятся.

Выскочив во двор, Ивко рванул мимо пригревшихся бритоголовых к стене. Один из палачей услышал шум, открыл глаза и удивленно крякнул:

— Э-эк?

Толкнув локтем приятеля, он моментально поднялся на ноги и, кинувшись вслед за беглецом, быстро оказался у него за спиной. Обернувшись, серб взмахнул кнутом. Тонко свистнув, кнут, как змея, обвился вокруг бритой головы. Палач дико взвыл и рухнул на колени, прижав огромные ладони к глазам.

Разглядывать, что с ним сталось, Ивко не имел ни времени, ни желания, поскольку второй бритоголовый уже бежал к месту скоротечной схватки. Серб метнулся к стене, подпрыгнул, ухватился за ее край, но сорвался. Еще прыжок. Опять неудача. Наконец он сумел взобраться на гребень стены. Переваливаясь через нее на улицу, Ивко увидел подбежавшего бритоголового с разодранным в крике ртом:

— Стой! Держи его!

Спрыгнув со стены, серб не удержался и упал на четвереньки, но тут же вскочил. Проезжавший мимо на повозке пожилой татарин с удивлением смотрел на грязного, окровавленного человека с кнутом в руке. Редкие прохожие торопливо ускорили шаги, а над стеной уже показалась бритая голова, и снова раздался крик:

— Держи его! Стой!

Прыгнув на повозку, Ивко хлестнул кнутом лошадь и схватил возницу за горло:

— Гони!..

Глава 5

По цветущим лугам и непаханым полям, через светлые березовые рощи и зеленые дубравы, по лесным просекам и по гатям на краю топких болот скакала веселая королевская охота. Звонко трубили рога, созывая на потеху, заливались лаем собаки, ржали лошади. Рябило в глазах от блеска придворных нарядов и украшений на сбруях.

Впереди мчался сам король в окружении ближних придворных и верной стражи. Уже скоро, совсем скоро загонят вепря, и он нанесет первый удар свирепому зверю, остановленному злыми псами на широкой поляне.

Поднимая тучи брызг, радугой сверкавших на солнце, породистые кони пересекли лесной ручей, неся на спинах важных усатых шляхтичей в разноцветных жупанах. Ах, какие у шляхтичей кони! Вороные, каурые, гнедые, под расшитыми шелками вальтрапами. А какие жупаны, украшенные золотым и серебряным шитьем, витыми шнурами, отороченные дорогим мехом — не ради тепла, но для того, чтобы показать вельможному панству свое богатство.

Трубили рога, лаяли собаки, дробно стучали копытами лошади, легко перенося седоков с одного берега ручья на другой. Скакали рядом с гордыми шляхтичами прекрасные паненки с разрумянившимися щечками и сверкающими глазами. Сладко замирали сердца отважных полковников-региментарей и панов каштелянов, когда они ловили многообещающий взгляд прекрасной Зоси или Ядвиги. Грозно топорщились усы и безжалостно вонзались шпоры в бока лошадей — как не показать свою удаль, разве даром славится ею гордая шляхта?

Изо всех городов и местечек съехались шляхтичи на королевскую охоту. Многие заложили и перезаложили свои маетки, лишь бы только не ударить в грязь лицом перед остальными приглашенными на веселый праздник. После того, как загонят зверя, будет пир, кубки наполнятся вином и, подняв первый тост за здоровье короля, станут пить из маленьких туфелек за прекрасных дам, удачную охоту и шляхетскую вольность.

Так ли важно завалить сегодня зверя, это ли главное на королевской охоте? Многим куда важнее похвастаться породистым конем, старинной саблей с золотой рукоятью, новым жупаном или тонкими кружевами. Не менее важно перекинуться словечком с нужным человеком, заручиться его поддержкой в затянувшейся тяжбе с соседом, завязать новые знакомства или тайком пожать нежную ручку, заранее получив милостивое согласие прекрасной паненки стать ее верным рыцарем на балу, которым завершится праздник.

Шли на разные голоса охотничьи рога, созывая на потеху, заливались лаем собаки. Скакала, растянувшись чуть не на версту, веселая королевская охота…

В самом хвосте блестящей кавалькады, отстав от нее на приличное расстояние, тянулись шагам два всадника. Первый — средних лет мужчина в темно-вишневом жупане — внимательно слушал своего спутника. Второй — молодой румяный шляхтич с пышными пшеничными усами — доверительно жаловался:

— Я совершенно потерял сон. Ворочаюсь до утра с боку на бок, и перина кажется мне набитой не легким пухом, а жесткими камнями. Может, меня сглазили, а, Казик?

— Ну, этому горю помочь легко, — улыбнулся мужчина в вишневом жупане. — Но сдается, дорогой Войтик, что причина твоей бессонницы несколько иная. Хотя очи прелестных паненок тоже обладают немалой колдовской силой.

— Ты думаешь? — озадаченно протянул пан Войтик, тиская в потной ладони сложенные перчатки. Он никак не мог окончательно решить, стоит ли допустить пана Казимира в святая святых своих сердечных тайн? Конечно, в проницательности ему не откажешь, но можно ли рассказать ему все, как на исповеди?

Про пана Казимира Чарновского болтали всякое. Он был известен как модный лекарь, к помощи которого прибегали многие придворные, желавшие избавиться от хворей, и как ловкий дамский угодник, сумевший завоевать сердце неприступной красавицы Барбары Сплавской. Об их связи ходили разные сплетни и слухи, однако при появлении прекрасной Барбары или самого Казимира досужие болтуны прикусывали язык, опасаясь острой сабли пана Чарновского, слывшего непревзойденным мастером клинка. Но не бывает же дыма без огня?

От одних знакомых Войтик не раз слышал, что пан Чарновский владеет тайнами магии и не чурается знаться с потусторонними силами. А другие знакомые утверждали, что он астролог и алхимик, умеет предсказывать будущее, готовить приворотные зелья и страшные яды. И шепотом называли имена нескольких известных лиц, якобы пользовавшихся его услугами.

Несмотря на все эти слухи и сплетни, пан Чарновский не имел врагов. Добрая половина окрестных шляхтичей считала его своим закадычным другом. А дамы просто не чаяли в нем души. Может быть, потому что он свято хранил их альковные тайны?

— Взгляни. — Чарновский прервал его размышления. Он показал за заросший травой шлях, убегавший в сумрак леса. — Ручаюсь, на этой дороге мы найдем прелестный старинный маеток, где можно устроить обед для короля и его свиты.

— Похоже, здесь давно никто не ездил. — Войтик привстал на стременах, пытаясь увидеть, что скрывалось за поворотом.

— Смелее, — подбодрил его Казимир и свернул в лес — Если мы и дальше будем тащиться за охотниками, ты никогда не заслужишь благосклонности его величества.

— Боюсь, на этой дороге мне его точно не заслужить, — усмехнулся пан Войтик.

Следовавшие за ними в отдалении слуги с возами, тяжело нагруженными шатрами, посудой и провиантом, тоже свернули на заброшенный шлях.

— Что тебе благосклонность короля, если ты родственник гетмана Радзивилла? — пошутил лекарь.

— Дальний родственник, — уточнил Войтик. — Вот если бы я сам был гетманом!

— Важнее быть самим собой, — засмеялся Чарновский, но тут же оборвал смех и серьезно поглядел на приятеля. — Ты сомневаешься, стоит ли довериться человеку, о котором ходит слава чернокнижника?

Пораженный пан Войтик открыл от изумления рот, но быстро вновь придал лицу выражение легкой печали.

— Как ты догадался?

Дорога повернула, и возы скрылись из виду. Кони шли шагом, мягко ступая копытами по высокой траве. Лес молчал, не слышно было даже птиц. Неожиданно лекарь цепко схватил Войтика за локоть и властно приказал:

— Смотри сюда! — В его руке блестел маленький шарик, загадочно мерцая в лучах солнца, пробивавшегося сквозь кроны деревьев. Держа шарик между большим и указательным пальцами левой руки, Казимир слегка поворачивал его, словно показывал Войтику со всех сторон.

Пан Войтик вдруг почувствовал, что колдовской шарик притягивает его взгляд, как магнит. Казалось, в его прозрачной глубине вспыхивали яркие искры, исчезая в молочно-белом тумане. Наваждение! Наверно, Казимир и вправду колдун.

— В твоем сердце пани Янина. — Слова Чарновского доносились как бы издалека, хотя они ехали стремя в стремя.

— Да, — хотел сказать пан Войтик, но губы не шевельнулись, язык онемел. Странное состояние, похожее на сон; однако он понимал, что сон не страшный, и на душе было спокойно.

— Видишь ее?

Где-то глубоко-глубоко, в самой середине прозрачного шарика, появилась неясная радужная точка, начала расти, и превратилась в смеющееся лицо Янины. Она весело запрокидывала голову и кокетливо грозила пальчиком. И пан Войтик подивился, как могла девушка уместиться в маленьком шарике лекаря. Но чудеса на этом, не закончились.

— Она крадет твой сон, — журчал приятный голос Казимира, но его самого пан Войтик не видел, только белесые космы тумана вокруг и блестящий шарик перед глазами. — Янину ты видишь даже на дне чаши с вином, ее образ неотступно преследует тебя, лишает покоя. А вот твой соперник!

Лицо Янины исчезло, и появилось другое — прямой нос, глубоко посаженные желтоватые глаза, впалые щеки, завитые черные усы.

— М-м-м, — замычал Войтик. Ревность острыми когтями впилась в его сердце.

— Это пан Марцин Гонсерек.

Теперь голос лекаря звучал так, будто он забрался внутрь головы пана Войтика и беседовал с ним, уютно устроившись где-то под черепом. Или это тоже сон? Сейчас прокричит петух, чары рассеются, ты проснешься в своей кровати, сладко потягиваясь и недоумевая, какая же занятная ерунда привиделась ночью.

И чары рассеялись. Блестящий шарик исчез так же внезапно, как и появился. Перед лицом Войтика мелькнула растопыренная ладонь Казимира, и он увидел себя сидящим на коне, который медленно шел по заросшему травой лесному шляху. Вплотную к дороге подступали деревья с поросшими лишайниками стволами. Высоко над их кронами пронзительно синело небо. В кустах протрещала сорока, извещая лесных обитателей о приближении человека.

— Что это? — ошалело помотал головой Войтик. — Ты колдун?

— Тс-с-с, — шутливо приложил палец к губам Казимир, — не то услышат ксендзы. И в лесу есть уши. Знаешь, как говорят: поле глазасто, а лес ушаст. Зачем ты носишь золотой перстень? Тебе больше подойдет медный.

— Медный?

— Разве ты не знаком с символикой перстней и металлов? — удивленно поднял брови лекарь. — Золотой перстень носят мудрецы, оловянный — жаждущие богатства, железный надевают те, кто хочет преодолеть все трудности, а влюбленным полагается носить медный — залог успеха в любви.

— Медный, — как эхо повторил Войтик. — Но скажи, что это ты сделал со мной?

— Тебе приятно было увидеть Янину?

— Да, но все-таки? Я никому не расскажу об этом, клянусь!

— Конечно не расскажешь, — загадочно усмехнулся Казимир. — Просто я показал тебе настоящее.

— А будущее? — срывающимся голосом попросил Войтик. — Можешь? Я поклялся не выдавать твоей тайны.

Некоторое время Чарновский ехал молча, задумчиво склонив голову на грудь. Потом испытующе взглянул на приятеля:

— Не испугаешься? Ты хочешь, чтобы Янина стала твоей?

— Да, да, — схватил его за руку Войтик. — Если можешь, сделай так, и я ничего для тебя не пожалею.

— Все обещают одно и то же, — мягко высвободился Казимир.

— Я не обману!

— Хорошо. Знаешь, где черный лес? Пойди туда темной ночью, как войдешь, не крестись, в лесу не молись, сорви лист с дерева и положи на грудь, к сердцу. Упади грудью на землю и жарко шепчи: "Кохана моя, Янина, как сушу лист я под сердцем, так сушу душу по твою любовь. Войди в плоть мою, в тело, в кровь, как входишь в душу и сердце мое… " Только наговоры вряд ли тебе помогут.

— Почему?

— Гонсерек присушил ее раньше, — развел руками лекарь. — И теперь она обращает внимание на него, а не на тебя.

— Проклятье! — Войтик в сердцах стукнул кулаком по луке седла и досадливо прикусил губу. Его пышные усы обвисли, плечи ссутулились, рука нервно дергала повод, заставляя коня вскидывать голову. — Неужели нет никакого средства? — глухо спросил он.

Украдкой наблюдавший за ним Чарновский усмехнулся.

— Средство есть, но оно опасно для жизни… Кстати, вот и маеток. Прелестное местечко.

Дорога выбежала на поле, за которым виднелся старый шляхетский дом с высокой трубой. Словно в ожидании гостей, из нее поднимался легкий дымок. Все вокруг дышало тишиной и покоем. Сюда не долетали даже громкие звуки охотничьих рогов.

— Да, королю понравится, — безучастно осмотревшись, кисло промямлил Войтик. И обернулся к лекарю: — А что за средство, скажи?

— Посмотри мне в глаза!

Войтик повиновался. Встретившись взглядом с Казимиром, он вдруг почувствовал, что им овладели такие же ощущения, как на лесной дороге, когда он, скованный неведомой силой, не мог отвести глаз от блестящего шарика.

— Ты должен вызвать Марцина на поединок и пролить его кровь!

Слова Марковского молотом бухали в ушах, словно рядом звонил исполинский колокол.

— Янина будет твоей! Забудь обо мне и займись обедом короля!

Вздрогнув, Войтик отвел глаза и засмеялся, весело подкручивая пышные усы.

— Неплохо! На поле поставим шатры для свиты, а король отдохнет в доме. Ты был прав, Казик.

— Просто я хорошо знаю эту дорогу, — скромно ответил лекарь.

Вернувшись поздно вечером с королевского праздника, Казимир застал у себя дома пана Войтика. Опустив голову, тот мрачно расхаживал по комнате, заложив за спину руки. Увидев лекаря, он живо обернулся:

— Казик! Наконец-то. У меня к тебе важное дело.

— Дело? — Чарновский устало опустился в кресло и зевнул. — Прости, иногда даже праздники утомляют. А ты разве не был там?

— Я? Конечно был, но ушел раньше.

— Зря! В перерыве между танцами расщедрились на токайское. Так что у тебя за дело? Выкладывай, а то время уже позднее.

— Говорят, у тебя очень коварный клинок. Правда, я не видел его в действии, но много слышал.

— И что? — снова зевнул Казимир.

— Сделай милость, покажи мне какой-нибудь неотразимый прием.

— Давай завтра, — расстегивая пуговицы жупана, попросил хозяин, — ужасно хочется спать.

— Завтра будет поздно, — с оттенком мрачной торжественности заявил гость. — Я вызвал на поединок Марцина Гонсерека! Утром мы встречаемся на левом берегу, у Старого моста. Будем драться на саблях.

Казимир удивленно присвистнул:

— Ничего себе? Когда это ты успел?

— А-а, — отмахнулся Войтик. — На балу. Не знаю, что меня дернуло с ним поссориться. Заиграли обертас, я хотел пригласить пани Янину, а Гонсерек… Ну, я и не сдержался.

— М-да, — хмыкнул хозяин. — Говоришь, утром на левом берегу? Пан Марцин хорошо владеет саблей, ты знаешь об этом?

— Знаю, — обреченно вздохнул Войтик. — Но я все равно убью его! Надеюсь, ты мне поможешь, покажешь прием…

— Конечно помогу, — заверил Казимир. — Сейчас тебе лучше всего отправиться спать, чтобы завтра быть свеженьким.

— А прием? — обиженно засопел гость.

— Коварство клинка — сложная штука. — Лекарь взял его под руку и повел к дверям. — У всех свои секреты, которые не перенять с наскока. Итальянцы славятся осторожностью и осмотрительностью, испанцы — ловкими, блестящими финтами, немцы — железной хваткой на рукояти и искусством контрударов. А тебе лучше всего применять вольты и прыжки. Постарайся сойтись с Марцином грудь в грудь. Ты мощнее и можешь сбить его с ног. Теперь иди спать. Все будет хорошо!

Посмотрев Войтику в глаза, он легонько подтолкнул его к выходу. Войтик бестолково потоптался, обнял на прощание хозяина и ушел.

Лекарь вернулся в комнату и удовлетворенно опустился в кресло. Кажется, день не пропал даром: утром пан Войтик и пан Гонсерек скрестят сабли у Старого моста. Каждый постарается убить другого, но этого как раз и не нужно! Войтик хороший малый, правда, недалекий и легко поддающийся внушению, но пусть останется в живых и ухаживает за своей Яниной. Что же касается пана Гонсерека…

Казимир встал, открыл большой шкаф, достал из него две пары длинноствольных пистолетов. Положив их на стол, снял со стены саблю и проверил остроту клинка. Потом занялся пистолетами: вычистил стволы, насыпал в них пороху, забил пыжи, круглые пули и снова пыжи из кусочков тонкой просаленной кожи. Сменил кремни в замках, чтобы не дали осечки. Закончив, вынул из шкафа высокие сапоги и темную одежду, аккуратно разложил ее около кровати. Вскоре часы на башне пробили полночь.

Лекарь разделся, лег в кровать и задул свечу. Улыбнувшись своим мыслям, он спокойно заснул…

Рассвет пан Казимир встретил под Старым мостом, — завернувшись в широкий темный плащ, он не спускал глаз с дороги, ведущей из города. За поясом у него торчали пистолеты, а на боку висела сабля. Над темной водой колыхался легкий туман. Потихоньку просыпались птицы, перекликались на разные голоса и славили новый день, возвестивший о своем наступлении первыми лучами солнца. Где-то неподалеку заржала лошадь, и лекарь насторожился.

По дороге катила повозка, в которой угадывались силуэты нескольких человек. Недоезжая до реки, повозка свернула и скрылась в зарослях. Вскоре оттуда вышел высокий мужчина и направился к мосту. Миновав его, он спустился к воде и присел на нос старой, полузатопленной лодки, положив на колени саблю. Вся его поза выражала спокойствие и терпеливое ожидание.

Пан Чарновский осторожно выбрался из-под моста и, стараясь не попасть на глаза сидевшему на лодке человеку, забрался в кусты у дороги — как раз напротив того места, где остановилась повозка. На траве еще лежала густая роса, и лекарь беззлобно выругал себя за то, что не смазал сапоги гусиным жиром. Не хватало еще подхватить в этой сырости насморк, помогая расхлебывать им же заваренную кашу. Но что поделаешь, придется терпеть.

Вскоре на дороге появился одинокий всадник. Как только он поравнялся с зарослями, в которых скрылась повозка, из них выскочили три человека с обнаженными саблями в руках. Всадник встрепенулся, но его лошадь уже успели схватить под уздцы.

— Слезай, приехал, — сиплым голосом сказал один из неизвестных.

Всадник поднял коня на дыбы, но двое нападавших повисли на поводьях, а третий замахнулся саблей. Не растерявшись, верховой, сильно пнув ногой в грудь, отбросил его в канаву и выхватил из ножен клинок. Но тут лошадь рванула, и он, потеряв стремя, рухнул наземь.

— Кажется, пора, — прошептал пан Казимир и вытащил из-за пояса пистолеты.

Предоставив коню полную свободу, нападавшие кинулись к упавшему, явно намереваясь зарубить его, пока он не успел встать на ноги. Лекарь тщательно прицелился и спустил курок. Бухнул выстрел, и первый из неизвестных схватился рукой за окровавленную грудь. Его лицо выразило крайнее изумление, быстро сменившееся гримасой жуткой боли. Даже не вскрикнув, он упал и затих.

Не теряя времени, пан Казимир поднял второй пистолет. Выстрел — и другой разбойник свалился рядом с первым.

На выстрелы от моста торопливо побежал сидевший на лодке мужчина, в котором лекарь узнал пана Гонсерека. В его руке сверкала обнаженная сабля.

Войтик — а это именно он приехал на лошади — уже вскочил на ноги и шустро кинулся к вылезавшему из канавы неизвестному. Не давая ему опомниться, он с такой яростью напал на него, что заставил отступить, и быстро нанес ему удар в грудь.

Не ожидавший такого развития событий, пан Гонсерек сначала замедлил шаги, потом остановился и, внезапно повернувшись, пустился наутек.

— Стой! — во все горло заорал Войтик и бросился за ним. — Стой, холера ясна!

Пан Марцин понял, что убежать не удастся. Он встал и приготовился достойно встретить противника.

— Ну вот, теперь начинается самое интересное, — усмехнулся лекарь. Войтик приближался шагом, стараясь выровнять дыхание и оглядываясь: он опасался появления новых врагов, возможно скрывающихся в кустах.

— Куда же пан так быстро побежал? — издевательски поинтересовался он у Гонсерека.

— Об этом вам расскажут на небесах, — ухмыльнулся тот. — Ждать осталось недолго, скоро все узнаете.

Войтик прыгнул вперед, и зазвенела сталь клинков. Не достигнув успеха в первом натиске, соперники, словно сговорившись, отскочили один от другого и на мгновение замерли. Потом выставили перед собой сабли, пригнулись и начали кружить, выжидая удобного момента, чтобы нанести удар противнику в спину или в бок.

— Лайдак, — зло шипел Марцин. — Я отрежу тебе уши!

— Побереги свои, — не оставался в долгу Войтик.

Он горел желанием отомстить коварному Гонсереку. Это же надо, опуститься до такой подлости: подкараулить противника в засаде, чтобы расправиться с ним до поединка! И еще призвал для этого на помощь каких-то оборванцев без роду и племени. Хотя разве благородный человек согласился бы на такое?

— Вам пора следом за подручными! — Войтик сделал выпад, но пан Марцин умело отбил его и вновь отскочил, сохраняя дистанцию.

— Я не имею к этим разбойникам никакого отношения, — заявил он, отступая на мост.

Гонсерек понимал: Войтик моложе, у него лучше дыхание и поэтому нужно постараться вымотать его, а еще лучше — заставить биться в невыгодном положении. Он решил увлечь за собой противника в конец моста, а там заманить к воде. Если не удастся покончить с Войтиком на откосе, то на топком берегу тот уже не сможет так прыгать и скакать. А потеряв подвижность, быстро станет жертвой Марцина, более технично владеющего клинком.

— Ты трус! — наступая, ревел ослепленный яростью Войтик.

Гонсерек только усмехался, парируя удары. Кажется, замысел вполне удается: до конца моста осталось всего несколько шагов, а это пустяк. Главное, он сумел выдержать первый, бешеный напор пана Войтика! Теперь надо заманить его на откос, и там задор молодости неизбежно уступит победу хладнокровному опыту.

"Что ты делаешь? — мысленно обратился к приятелю наблюдавший за ходом поединка лекарь. — Неужели не видишь, куда он тебя тянет? Болван, зачем поддаешься?"

Он схватился за рукоять пистолета, торчавшего за поясом, но передумал. Нельзя стрелять! Он и так помог Войтику, а сейчас вмешаться в поединок практически нет возможности. Слишком велико расстояние для прицельного выстрела: пуля могла поразить любого из дуэлянтов, постоянно менявшихся местами.

Увидев совсем рядом откос, полого уходивший к реке, пан Марцин повеселел. Делая один ложный выпад за другим, он закружил возле Войтика, старательно добиваясь, чтобы тот оказался спиной к откосу и начал отступать к воде. Наконец ему это удалось.

— Пан любит танцевать обертас? — зорко следя за каждым движением противника, процедил он. — Не хочет ли пан сейчас поплясать?

Но Войтик проявил упрямство, никак не желая делать то, что должен был делать, следуя правилам и общепринятым законам боя на саблях. Он как бы внезапно вспомнил наставления Казимира и неожиданно для пана Марцина прыгнул вперед, вместо того чтобы отступать. Прыгнул — и нанес мощный удар!

Гонсерек едва успел подставить клинок, прикрыть им голову и грудь, иначе острая сталь в руке Войтика раскроила бы его от плеча до пояса. Такой прыти он никак не ожидал и, даже немного растерявшись, упустил инициативу. А Войтик смело атаковал, наскакивал, как драчливый петух, и шаг за шагом теснил пана Гонсерека к середине моста. Сходясь с ним грудь в грудь, он отбрасывал его все дальше и дальше от откоса и грозил прижать к широким деревянным перилам, полностью лишив свободы маневра. Это уже сулило встречу с несговорчивой безносой дамой, закутавшей кости в белый саван.

Отчаянно отбиваясь, Марцин применил не раз выручавшие его финты и попытался заманить противника к противоположному откосу, но Войтик вовремя разгадал его замысел и не поддался.

— Так его, так! — шептал Казимир. Он раздвинул ветви кустов, чтобы лучше видеть происходящее на мосту.

Войтик будто услышал. Он вновь атаковал, нанося удар за ударом, постоянно сходился с Гонсереком вплотную, заставлял его тратить много сил, чтобы удержаться на ногах, сохранить равновесие. Со стороны казалось, что наскоки Войтика пока не принесли результата, что пан Марцин стоит как скала, отражает атаки и даже переходит в контрнаступление, но опытный глаз Чарновского уже уловил момент перелома в поединке и приближение конца. И конец не замедлил себя ждать.

— Как пляшется пану? — спросил Войтик и в очередной раз заставил Марцина отступить еще на несколько шагов.

Тот не ответил. Стиснув зубы, он думал, что проклятый лайдак заставляет его бороться, а не действовать клинком. Какая-то мужицкая драка, но не бой на саблях. Войтик тяжелее и сильнее физически, поэтому Гонсереку стоило немалого труда отжимать от себя его клинок. Но следовало признать, такая тактика не давала ему возможности воспользоваться свободой маневра и раскроить противнику череп.

Отскочив, Марцин неожиданно ударился спиной о перила моста и скорчился. Но нет худа без добра! Оттолкнувшись от перил, он бросился на Войтика, который опустил клинок, чтобы дать противнику возможность вновь занять боевую позицию. К черту благородные замашки, надо срубить лайдака, пока он не успел поднять свою саблю!

Но Войтик оказался быстрее. Крутнувшись волчком, он очутился слева от Гонсерека и всадил ему в бок саблю. Мгновенно выдернул ее и отступил на шаг, еще не веря случившемуся. Неужели поединок закончился, и он вышел из него победителем?

Пан Марцин вздрогнул, жутко побледнел и мягко осел на щелястый, покрытый грязью настил моста. Его ослабевшие пальцы разжались и выронили оружие.

Войтик расширенными глазами глядел на струйку крови, вытекшую из-под неподвижного Гонсерека. Сдавленно вскрикнув, он в испуге попятился: ему вдруг показалось, что безжизненно вытянутая рука шевельнулась, а пальцы скрючились, словно пан Марцин хотел схватить недавнего противника, оказавшегося более счастливым, и утянуть за собой в могильный холод небытия.

Еще один шаг назад, и Войтик, размахивая окровавленной саблей, побежал туда, где стояла его лошадь. Поймал повод, вскочил в седло и плашмя ударил по крупу клинком, оставив на шерсти темную полосу кровавого следа. Через минуту он уже скрылся за поворотом.

— Совсем ошалел, — Чарновский проводил его взглядом и направился к мосту. Разбойники его не интересовали, он хотел знать, что стало с Гонсереком.

Увидев лежавшего в луже крови пана Марцина, лекарь опустился возле него на колени. "Неужели убит? Ну, Войтик, какой же ты болван! Мог бы немного придержать руку".

Казимир припал ухом к груди Гонсерека, уловил слабое биение сердца и облегченно улыбнулся:

— Живой!.. Однако не стоит терять время, вон из него уже сколько натекло.

Он расстегнул свой черный кунтуш, достал спрятанный на груди кусок чистого полотна, разорвал его на полосы и принялся умело перевязывать раненого, бормоча себе под нос, что рану можно осмотреть потом. Раз пан сразу не отдал Богу душу, получив такой удар саблей, то, надо надеяться, не успеет ее отдать в ближайший час или два.

Закончив перевязку, лекарь сходил за повозкой и уложил в нее потерявшего сознание пана Марцина. Усевшись на передок, он хлестнул лошадь кнутом и покатил в город…

Вечером Казимир отправился к знакомому знахарю: надеялся купить у него необходимые ему травы, запас которых, как назло, недавно кончился. Стоявший на углу оборванец поплелся за ним следом. Он, как привязанный, тащился за паном Чарновским до предместья, где жил знахарь. Вскоре этот провожатый изрядно надоел лекарю. Остановившись, он подождал, пока оборванец приблизится, и спросил:

— Чего тебе нужно? Почему ты идешь за мной? Нищий стянул с головы драную шапку и поклонился:

— Я вижу вельможного пана лекаря? Пана Казимира?

— Да. Ты чем-нибудь болен и у тебя нет денег на лечение? Приходи завтра ко мне домой Я посмотрю, что с тобой.

Оборванец осклабился, показав гнилые зубы.

— Хвала пану Езусу, я здоров.

— Тогда чего тебе надо? — нахмурился Казимир и положил руку на рукоять сабли.

— Вельможный пан не пожалеет для бедного человека монетку? — заискивающе заглянул ему в лицо оборванец. — А я скажу нечто пану.

— Говори. — Лекарь бросил ему мелкую монетку. Ловко схватив ее на лету, нищий сообщил:

— Пана ждут в корчме "Три петуха". Пан знает, где корчма? А то я могу проводить.

— Пан знает, — желая поскорее отвязаться от назойливого попрошайки, буркнул Казимир. — Кто ждет?

— Знакомый вельможного пана, но он не назвался. Он будет ждать до первой ночной стражи.

— Хорошо, вот тебе еще одна монета, и проваливай.

Получив подачку, оборванец исчез, а Чарновский медленно побрел к дому знахаря, раздумывая, кто его может ждать в корчме "Три петуха". Она стояла за городом, на дороге в Краков. Днем это место достаточно бойкое, но уже темнело, и стоило ли понапрасну рисковать, отправляясь туда на ночь глядя? Впрочем, разбойники нападали и днем, от встречи с ними никто не застрахован.

Купив у знахаря травы, Казимир сложил их в большую сумку, вышел на улицу и остановился в нерешительности, идти в корчму или нет? Войтик его там ожидать не может: он уже заходил днем и во всех подробностях описал свои приключения. Естественно, прихвастнул, рассказывая, как расправился с разбойниками и лихо уложил пана Гонсерека. Конечно, простодушного и недалекого Войтика мучил вопрос: кто стрелял на дороге? Казимир уверил его, что помогло счастливое провидение — неизвестный путник оказал помощь попавшему в беду шляхтичу. Кажется, пай Войтик охотно принял объяснение за чистую монету и вполне поверил Чарновскому, что пан Марцин не устраивал засады.

Итак, если не Войтик, то кто? Прекрасные паненки не станут назначать свидание в грязной придорожной корчме, а те, кому он нужен по делу, могли прийти домой. С другой стороны, солнце еще не село и до темноты вполне можно успеть обернуться — часы на башне еще не скоро пробьют время первой ночной стражи. Кроме того, при нем сабля. И Казимир решил посмотреть, кто послал оборванца…

В корчме было сумрачно. Под низким деревянным потолком висело старое тележное колесо с прилепленными к нему чадно горевшими сальными свечами. К появлению нового посетителя хозяин отнесся без особой радости; он нацедил в глиняную кружку мутной браги, принял деньги и молча кивнул на свободный стол в углу. Казимир сел, поставил перед собой кружку и осмотрелся. Рядом сосали дешевое пойло несколько селян в заплатанной одежде, в другом углу быстро уплетал со сковороды мясо дородный мужчина, по виду приказчик. Серая кошка лениво бродила между столов и чутко прислушивалась к слабому шуршанию соломы, покрывавшей земляной пол.

— Не прикажет ли пан подать еще что-нибудь? — без особой надежды спросил корчмарь.

— Нет.

— У нас есть постоялый двор. Пан не думает переночевать? Найдется и хорошая девка, чтобы пану не было холодно.

— Ничего не нужно, спасибо, — отказался Казимир. Хозяин потерял всякий интерес к посетителю и отошел.

Устроившись поближе к очагу с тлеющими углями, он привалился спиной к бочке, и устало прикрыл глаза.

— Пан разрешит мне сесть рядом? — раздался чей-то голос.

Чарновский поднял глаза. Около стола топтался бедно одетый селянин с темным лицом, наполовину скрытым низко надвинутой войлочной шапкой, похожей на колпак. В руке у него была кружка.

Казимир молча подвинулся, давая ему место на скамье. Селянин сел, отхлебнул браги и тихо сказал:

— Какому Богу пан молится?

Уловив в голосе знакомые нотки, лекарь бросил на соседа быстрый косой взгляд.

— Истинному… Фрол? — чуть слышно, одними губами спросил он.

— Здравствуй, Любомир, — шепнул селянин. — У тебя в доме чужой человек, я не решился зайти.

— Правильно сделал, — глядя в сторону, тихо ответил Чарновский. — Все привез?

— Да.

Пан Казимир Чарновский, известный есаулу Паршину под именем Любомира, взял свою сумку и поднялся из-за стола. Здесь не место для разговора с тайным гонцом.

— У сосны, — шепнул он.

Выйдя из корчмы, лекарь быстро миновал перекресток дорог с покосившимся деревянным распятием и свернул на неприметную тропку, которая вывела его к огромной, уродливо изогнутой, сосне. Рядом темнел заросший бузиной овраг. Из него тянуло сырым холодком и запахом прелых листьев. Вдали тускло мерцали огоньки города.

Через несколько минут на тропке появился Фрол, одетый селянином. За плечами у него висела тощая котомка.

— Все твои пожитки? — пощупал ее Казимир.

— Остальное спрятал в надежном месте, — успокоил его Окулов. — Мне приказано быть при тебе.

— Вот как? — Чарновский критически оглядел его и быстро решил: — Теперь тебя будут звать Матей. У меня в доме лежит раненый шляхтич, и надо помогать ухаживать за ним. Вымоешься, переоденешься и станешь моим новым слугой.

— Хорошо, — кивнул Фрол, — Долго он у тебя будет лежать?

— Надеюсь, — загадочно усмехнулся лекарь.

Пану Гонсереку казалось, что он провалился в ад, и злобные черти, радуясь, что очередной грешник попал в их руки, всаживали ему в бок раскаленные вилы, мерзко смеялись и хрюкали свиными пятачками, торчавшими на измазанных смолой мордах. Он пытался вырваться, отпихнуть противных тварей, но они вновь с диким хохотом ловили его. Опять появлялись вилы и вонзались в бок. Марцина поднимали на них и бросали в жарко дышащую огнем печь. И кто-то, невидимый за всплесками багрового пламени, голосом пана Войтика издевательски спрашивал:

— Ну как пану пляшется?

Начинала звучать жуткая музыка, и бедный пан Гонсерек, против своей воли, стучал голыми пятками по светившимся малиновым жаром кирпичам. А черти с грохотом сыпали в печь дрова, раздували огонь и калили вилы. Как ни старался Марцин увернуться от них, ничего не получалось. Боль прожигала внутренности, заставляла выворачивать нутро темной, кровавой блевотиной. Дьяволята жадно лакали ее, визжа и отпихивая друг друга.

Потом он вдруг заметил в глубине печи маленькую дверцу. Распахнул ее и очутился на берегу медленного черного потока. Нагнувшись над водой, Гонсерек не увидел своего отражения и попятился в испуге. Зачем он здесь, что его привело сюда? Карабкаясь по камням, он взобрался на высокий берег и упал лицом в горько пахнувшую полынью высокую траву. Вокруг царила ночь, и только далеко-далеко, там, где сходились земля и небо, сияла узкая полоска занимавшейся зари…

Открыв глаза, пан Марцин увидел, что лежит в постели. Рядом дремал на стуле незнакомый человек с узким загорелым лицом и длинными черными усами. Голова его склонилась набок, рот приоткрылся, жилистые руки сложены на животе. Кто это?

Напротив кровати огромный шкаф из темного дерева, около него широкий стол с какими-то склянками и медными ступками. Где он, почему лежит в чужой постели, одетый в чужую рубашку? Что произошло? Пан Марцин попробовал поднять руку, но жуткая боль пронзила бок, заставив застонать. Дремавший на стуле незнакомец тут же встрепенулся:

— Пан очнулся? Хвала Езусу Кристосу!

Он вскочил и шустро кинулся в смежную комнату, а вернулся уже вместе с высоким шатеном в строгой черной одежде. Его лицо показалось Гонсереку странно знакомым. Шатен осторожно положил ему на голову свою большую, прохладную руку.

— Кажется, жар спадает. Говорить можете? — Он наклонился, и Гонсерек совсем рядом увидел его зеленоватые глаза с узкими, как у кота, зрачками.

— Где я? — Пан Марцин с трудом ворочал непослушным языком.

— У меня. — Шатен убрал руку и улыбнулся. — Кризис, кажется, миновал. Теперь дело пойдет на поправку.

Боль в боку немного утихла, и Гонсерек вздохнул свободнее. Голова казалась странно пустой и звонкой, но попытка оторвать ее от подушки закончилась неудачей. В затылке тут же появилась чугунная тяжесть, а в висках возникла ломота.

— Лежите, лежите, — удержал его шатен. — Вам нельзя вставать. Нужен покой.

— Кто вы? — прошелестел Марцин.

— Не узнаете? Ну ничего, все наладится. Я Казимир Чарновский. Мы давно знакомы. И вы в моем доме.

— А-а-а?.. — Раненый слабо шевельнул пальцем и показал на черноусого, недавно дремавшего на стуле у кровати.

— Это Матей, мой слуга, — успокоил его лекарь. — Он ухаживал за вами, как за младенцем, пока вы были без сознания.

— Угу, — пробормотал пан Марцин, чувствуя, как слабеет с каждой минутой все больше и больше.

Холера ясна! Что же с ним приключилось, и каким образом он вдруг оказался в доме Чарновского? И почему начисто отшибло память? Похоже, эскулап вытащил его с того света. Наверное, не зря ходили слухи, что он колдун и чернокнижник. Впрочем, какая разница, белая или черная магия вернула его в мир людей. Важно, что он жив!

В губы пана Гонсерека ткнулась чашка с темной, приятно пахнущей густой жидкостью. Бережно поддерживая его голову, Матей помог Марцину выпить все до дна и заботливо укрыл одеялом. Раненый закрыл глаза и ровно задышал. На его щеках выступил легкий румянец.

— Спит. — Фрол-Матей на цыпочках отошел от кровати. Сделав ему знак следовать за собой, Казимир вышел в смежную комнату.

— Он теперь проспит до завтрашнего утра, — объяснил лекарь. — Я добавил ему в бульон снотворное. Тебе тоже не мешает отдохнуть. Но сначала скажи, что узнал нового?

— Жаловался на чертей, — усмехнулся Фрол. — Я уже, было, подумал, что твои снадобья не подействуют.

— Такого еще не случалось, они действуют на всех. Поэтому я свято храню секрет их состава. Он называл какие-нибудь имена?

Окулов молча расстегнул кафтан, вынул спрятанный на груди лист плотной бумаги и подал Чарновскому. Тот развернул его и быстро пробежал глазами по неровным строчкам.

— Интересно. — Сложив лист, лекарь задумчиво постучал им по ладони. — Он отвечал на вопросы? — Не всегда, — зевнул Фрол — Сильно метался в горячке. Но когда я спросил об иезуитах, он назвал имя. Паоло.

— Паоло? — переспросил Казимир — Я не знаю здесь ни одного ксендза или монаха с таким именем. Больше он ничего о нем не сказал?

— Нет.

— Паоло… Италия? Очень может быть.

— Ты о чем? — не понял Окулов.

Его клонило в дрему: несколько ночей он провел без сна у постели пана Гонсерека, вслушивался в его бред и записывал каждое имя, слетевшее с уст раненого. Когда Чарновский поил больного собственноручно приготовленными лекарствами, Фрол, следуя указаниям лекаря, задавал вопросы погруженному в сон Марцину. Иногда тот на них отвечал, но чаще говорил о своих бредовых видениях.

— Гонсерек — шпион иезуитов, — объяснил Казимир. — Он усиленно подбивал шляхту к новому походу на Москву, и особое внимание уделял тем, кто громче всех орал на Сейме. Но он все делал исподтишка, оставаясь в тени. Хитрая бестия.

— Ну, сколько этот бес ни вертелся, ты его поймал, — засмеялся Окулов.

— И не скоро выпущу, — добавил Чарновский. — Конечно, опасно держать ядовитого гада в собственном доме, но обстоятельства вынуждают. Иди, отдохни, сегодня он будет молчать.

— Ты его вылечишь? — спросил Фрол.

— Обязательно! Но он встанет на ноги только с моего разрешения…

Когда пан Марцин проснулся в очередной раз, он увидел сидящего рядом с постелью лекаря. Заметив, что больной открыл глаза, тот показал ему маленький, загадочно мерцавший шарик. Казалось, в его глубине легко курится голубоватый туман, в котором вспыхивают радужные искры.

— Что это? — слабым голосом спросил Гонсерек. — Магический кристалл?

— Нет, просто я проверяю ваше зрение при помощи шарика из горного хрусталя.

Неуловимое движение руки лекаря — и шарик исчез. Казимир скрыл досаду за приветливой улыбкой: известное со времен египетских фараонов гипнотическое воздействие оказалось бессильно против пана Марцина. Жаль! Сейчас надо отвлечь раненого, чтобы он забыл про загадочный шарик.

— Все камни имеют свои свойства. Я положил в изголовье вашей кровати александрит. Он очищает кровь.

— Спасибо, — бледно улыбнулся Гонсерек. — Вы разбираетесь в драгоценных камнях, словно ювелир.

— О, если хочешь успешно врачевать болезни, нужно знать многое, — заверил Чарновский. — Думаете, зря люди с древних времен любят бирюзу? Нет, это очень счастливый камень: он прекращает ссоры, устанавливает мир в семье, отводит гнев сильных, помогает приобрести достаток. Или золотистый топаз. Тот, кто его носит, освобождается от бурных и опасных страстей. Владелец перстня с этим камнем никогда не сойдет с ума и не подвергнется сглазу. Изумруд заставляет сбываться сны, а красные гранаты порождают сильные, страстные желания. Но они же могут принести жуткие несчастья, если их украсть.

— Любопытно. Но лучше скажите, любезный пан Казимир, как я оказался в вашем доме?

Марцин впился взглядом в лицо лекаря. Ну, что он ответит? За последние несколько дней Гонсерек почувствовал себя значительно лучше: боли в боку уменьшились, постепенно вернулась память. Наверное, Чарновский и вправду чародей, если вытащил его из могилы. Но как он оказался в его доме, что знает лекарь о происшествии на Старом мосту? Ведь кто-то стрелял в людей пана Марцина, напавших на Войтика? Вдруг это был Казимир?

Лекарь не отвел глаза, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Боюсь, я не сумею удовлетворить ваше любопытство. Больше двух недель назад меня ночью позвали к больному. Возвращаясь под утро, я нашел вас на Старом мосту, лежащим в луже крови, с ужасной раной в боку.

— Две недели? — простонал Гонсерек. — Пан Езус!

— Радуйтесь, что остались живы, — улыбнулся Чарновский. — Я сначала решил, что вижу труп. Но, опустившись на колени, уловил слабое дыхание и услышал биение сердца. Потом нашел телегу и привез вас к себе.

— Телегу? — живо заинтересовался пан Марцин. — Где вы ее нашли?

— В деревне, — недоуменно поднял брови лекарь. — Где же еще?

— А… Ну конечно. И больше там никого не было?

— Где, на мосту? Никого. Правда, на дороге я увидел убитых. Наверное, на вас напали разбойники?

— Не помню. — Гонсерек изобразил на лице мучительные раздумья. — Может быть. Ничего не помню. А отчего вы не повезли меня в мой дом?

— Нельзя было терять времени, — терпеливо объяснил Казимир. — Вы могли умереть от потери крови.

Марцин закусил кончик длинного уса. Похоже, лекарь не лжет. Неужели ему ничего не известно? Хотя о дуэли ему мог рассказать сам лайдак, — они в приятельских отношениях. Но не это главное! Видел ли он схватку Войтика с тремя неизвестными?

— У меня был поединок, — медленно сказал Гонсерек. — С паном Войтиком.

Скрыть это все равно не удастся, поэтому он решил действовать по старой итальянской пословице: всегда говори правду, но не каждому и не всю.

— Вот как? — удивился Чарновский.

— Да, — тяжело вздохнул раненый. — Я оступился, и пан Войтик ударил меня в бок саблей. Мы дрались с ним на мосту.

— Почему же он не оказал вам помощь?

— Наверное, счел убитым. Ведь вы тоже поначалу так решили. А никаких разбойников я не видел.

— Странно, — протянул Казимир.

— Что странно? — забеспокоился Марцин. — О чем вы?

— Да так. В последние дни я несколько раз видел пана Войтика, но он ни словом не обмолвился о поединке.

— Неудивительно, — поджал бледные губы Гонсерек. — Его поступок недостоин шляхтича! Ему стыдно признать, что он ударил меня в тот момент, когда я не мог защищаться.

"Ловко все вывернул наизнанку, — подумал Чарновский. — Если бы я не был свидетелем дуэли, то непременно ему поверил".

Он встал и начал готовиться к перевязке. Пан Марцин некоторое время лежал молча, потом неожиданно заявил:

— Я хочу, чтобы меня перевезли домой.

— Скажите лучше, что хотите умереть, — бросил лекарь.

— Не пугайте, — усмехнулся. Гонсерек. — Я достаточно окреп.

— Вы так полагаете? — обернулся Казимир. — Мой слуга не зря сидит у вашей постели каждую ночь. И я не сплю между вторыми и третьими петухами, когда смерть собирает самую обильную жатву. Не боитесь, что начнется лихорадка? Тогда вам больше не подняться.

— Сколько же мне еще лежать?

— Не меньше месяца.

— Пан Езус! Вы с ума сошли! Все мои дела пойдут прахом.

— Жизнь важнее, — веско сказал лекарь. — Вот палочка, возьмите ее в зубы. Будете ее кусать при болях, и сразу станет легче.

В комнату вошел Матей с кувшином теплой воды и полосами чистого полотна. Когда начали отмачивать повязку на ране, пан Гонсерек потерял сознание. К вечеру у него появился озноб, но утром он опять почувствовал себя лучше, хотя очень ослаб.

Несколько дней он не заводил разговора о переезде домой и старательно выполнял рекомендации лекаря. Но Казимир видел, что какая-то мысль неотступно преследовала пана Марцина, не давая ему покоя. Временами он ловил на себе испытующий взгляд больного, словно тот оценивал своего врача, решая, можно ли ему довериться. Чарновский набрался терпения и не торопил события.

— Пан Казимир, — в одно прекрасное утро спросил Гонсерек, — мне кажется, вы скрываете от всех, где я нахожусь.

— Помилуйте, разве можно что-нибудь скрыть в нашем городе?

— Тогда почему меня никто не навещает? Неужели всем безразлично, жив я или нет?

— Вы не правы, пан Марцин, — мягко укорил его лекарь. — Просто я никого не допускаю к вам, а приходили многие, даже пан Войтик.

— Его я хотел бы видеть в могиле. Но отчего вы не пускаете ко мне остальных?

— Нужен покой, — начал увещевать Чарновский. — Как только я отправлю вас домой, принимайте кого хотите. Если нужно передать записочку прелестной пани, Матей отнесет. Ему вполне можно доверять. А я тем более не раскрою рта, даже на исповеди.

— О, берегитесь попасть в руки попов! — шутливо погрозил ему пальцем Гонсерек. — Во многих странах просвещенной Европы таких, как вы, еще жгут на кострах!

— Надеюсь, мне это не грозит, — вполне серьезно ответил Казимир.

На следующий день пан Марцин попросил дать ему перо и бумагу. Он написал коротенькое послание, запечатал его своим перстнем и потребовал передать в собственные руки настоятеля костела Петра и Павла.

Фрол подержал письмо над паром и ловко вскрыл. Но в нем не оказалось ничего интересного: раненый сообщал, что начинает поправляться, и просил молиться за его здоровье. Тайнописью он пользоваться не мог, поскольку не имел для этого никаких средств. Оставалось одно: письмо имело некий скрытый смысл, непонятный непосвященным. Оно было вновь запечатано и передано ксендзу. Выполнив поручение, слуга немедленно принес ответное послание. Его тоже вскрыли и нашли в нем пожелания скорейшего выздоровления.

Пан Гонсерек обрадовался записке ксендза и с этого дня начал гонять Матея-Фрола по разным адресам. Марцин писал знакомым дамам и шляхтичам, ксендзам и придворным, портным и оружейникам, шорникам и лошадиным барышникам. Целовал ручки очаровательных паненок, спрашивал о видах на урожай и новостях, просил молиться за его здоровье и интересовался делами при дворе, заказывал сукно на новый жупан и приказывал поскорее починить замки у пистолетов, покупал новое седло и продавал старую кобылу.

Читая его письма, Казимир хмурил брови — все это муть, не заслуживающая внимания. Надо видеть, как внимательно осматривал каждое полученное письмо пан Марцин, проверяя, вскрывали его или нет. Конечно, Фрол очень осторожен и, надо надеяться, раненый ничего не заметил. Но пока Гонсерек пишет, отвлекая внимание, чтобы, когда придет время отправить действительно важное письмо, оно без задержек дошло до адресата. В конце концов, тем, кто может интересоваться содержанием его посланий, надоест читать пустые придворные сплетни и банальные любезности.

И время пришло. Важное письмо было написано. Гонсерек скромно засунул это письмо, адресованное некоему Лаговскому, проживавшему в предместье на другой стороне реки, в середину целой пачки корреспонденции. Чарновский вскрыл письмо и равнодушно пробежал глазами первые строки: пан Марцин передавал приветы многочисленной родне приятеля. Потом шли пространные рассуждения о достоинствах и недостатках лошадей их общего знакомого, и вдруг промелькнуло знакомое имя — отец Паоло! Пан Марцин искренне сожалел, что не может лично встретиться с его посланцем, и просил сделать это Лаговского, обещая все объяснить при личной встрече, когда тот посетит его в доме лекаря Чарновского. Далее он умолял приятеля не затягивать с визитом.

Казимир позвал Окулова и дал ему прочесть письмо. Фрол предположил:

— Он ждет гонца.

— Скорее всего, — согласился лекарь. — Отнеси письмо Лаговскому. Пусть придет навестить пана Марцина.

— А мы послушаем, о чем они будут шептаться?

— Само собой. Но можно ничего не услышать. А нам надо знать, где он должен встретить посланца отца Паоло. Если мы оставим шпионов-иезуитов без связи, вот тогда они задергаются…

Ивко прыгнул на повозку, хлестнул кнутом лошадь и схватил пожилого татарина за горло:

— Гони!..

Бритоголовый уже перелезал через стену. Надо поторапливаться, если не хочешь опять очутиться в пыточной.

Возница вцепился в беглеца и опрокинулся на спину. Лошадь рванула, и они оба повалились на дно повозки. Ивко быстро высвободился, встал на четвереньки и поймал болтавшиеся вожжи:

— Пошла!

Он раскрутил над головой кнут и ожег круп лошади ударом. Оглянувшись, увидел бежавшего за повозкой палача: упрямо наклонив голову, тот ритмично работал согнутыми в локтях мускулистыми руками, явно намереваясь догнать повозку и ухватиться за нее сзади.

— Пошла, пошла! Ги-и-их!

Застучали копыта, коротко свистнул в ушах ветер. Бритоголовый начал заметно отставать, но не сдавался. Татарин, лежавший на дне повозки, завозился и поднял голову. Неожиданно он завопил:

— Сворачивай! Налево сворачивай! Прямо не проедем!

Серб уже и сам увидел наваленные посреди улицы бревна, кучи песка и сложенные штабелем кирпичи. Наверное, кто-то из богатеев решил строиться: простому человеку не по карману возводить себе кирпичный дом. Натянув вожжи, Ивко заставил кобылу повернуть. Повозка влетела в узкий переулок, с двух сторон зажатый глухими стенами глинобитных домов. Пока сворачивали, бритоголовый успел немного сократить расстояние и опять бежал в опасной близости от повозки. Судя по комплекции, он обладал огромной физической силой, и — кто знает? — возможно, мог запросто остановить повозку, запряженную лошадью, крепко ухватившись за колесо. Конечно, лучше всего выпрячь кобылу и вскочить на нее. Но пока будешь возиться с упряжью, палач окажется тут как тут. Второй раз не повезет, а из железных объятий здоровенного, как бык, бритоголового уже не вырваться. Он сделает все, чтобы схватить беглеца, иначе ему придется держать ответ перед Азис-мурзой.

— Есть нож? — Серб обернулся к притихшему татарину.

— Нет, нет! — испуганно замотал тот головой.

Наверно, решил, что страшный окровавленный человек хочет его зарезать. Кому он нужен! Ивко хотел перерезать постромки, но раз ножа нет…

— Пошла, пошла! — погонял он лошадь.

Неожиданно переулок кончился, и повозка, подпрыгивая на кочках, проскочила через большой пустырь, заросший жесткими кустиками выгоревшей под солнцем травы. Слева тянулась широкая канава, а справа раскинулся большой сад.

— В саду есть дорога. Она выводит из города, — прокричал сзади татарин.

Можно ли ему верить? Но иного выхода все равно нет — Ивко погнал повозку вдоль сада, боясь пропустить поворот.

— Если обманул — убью! — пригрозил он татарину.

— Правда, есть дорога!

Словно нехотя, деревья расступились, и серб свернул на узкую дорожку, похожую на зеленый тоннель: наверху кроны сходились, образуя ажурный свод ветвей.

— Пошла! Пошла!

Как там бритоголовый? Совсем отстал, или его просто не видно за деревьями? Нет, отстал! Глухо стуча колесами по мягкой земле, повозка катилась вдоль сада. Прыгая с ветки на ветку, перекликались на разные голоса птицы, откуда-то издалека доносилась заунывная песня. Ноздри щекотал запах пыли и тонкий аромат яблок.

Татарин схватился за борта повозки и сел. Серб покосился на него и молча показал кулак, приказывая вести себя тихо. Сейчас Ивко, наконец, разглядел неожиданного попутчика. Седая бородка обрамляла его испещренное морщинами лицо с живыми черными глазами. Обритая голова прикрыта облезлой заячьей шапкой. На тощие плечи накинут выгоревший полосатый халат, под которым виднелась застиранная розовая рубаха.

— Там, — татарин показал на просвет между деревьями, — там поворот к реке. За ней лес, а дальше — горы.

Ивко послушно повернул. Город остался позади, вокруг ни души, но это обманчивая тишина. Сейчас в погоню кинутся стражники на горячих конях, а среди них есть отменные следопыты. Верховым ничего не стоит догнать повозку, запряженную старой лошадью, уже успевшей перейти с галопа на тряскую рысцу.

— Я покажу, где брод, — продолжал татарин.

— Зачем ты помогаешь мне? — испытующе посмотрел на него серб.

— Долго объяснять, — отмахнулся старик.

— Смотри, не помилуют, — напомнил беглец. — Ты окажешься там, откуда я вырвался.

— Если ты свяжешь меня, как-нибудь выкручусь. — Он показал сербу моток крепкой толстой веревки.

Сад кончился. За цветущим лугом бежала по камням быстрая речушка. Когда повозка подкатила к ней, татарин показал, где лучше перебраться на другой берег, и подставил руки, чтобы серб связал его.

— Ты знаешь этот лес?

— Да, — спутывая ему руки, ответил Ивко.

— На третий день вечером я приду на полянку, где шалаш. Знаешь?

— Не приходи, я уже далеко успею уйти.

— Не уйдешь, — засмеялся татарин. — Тебе переждать надо, пока стражникам надоест искать. Я принесу поесть. Меня зовут Наиль.

Подергав узлы на веревке, Ивко, не простившись, ушел. Перебрался по камням через бурный поток и нырнул в чащу леса. Подгоняемый страхом вновь очутиться в руках палачей, он неутомимо шагал, петляя между деревьев, обходя овраги и бурелом. Наткнувшись на тихий лесной ручеек, умылся, промыл раны и долго полоскал рот, прежде чем вволю напился чистой прохладной воды. Внутри еще не исчезла жгучая боль от проклятого напитка шайтана, болели запястья, кровоточили ссадины на ребрах, измученное тело требовало отдыха, но он отправился дальше.

У него не было огнива, хлеба и оружия, но зато он добыл свободу! И теперь надо придумать, как ее сохранить и как сообщить друзьям о том, что он услышал через дымоход. Пожалуй, связаться со своими сложнее всего. В дом грека вернуться нельзя. Между Крымом и Русью лежит Дикое поле — одному, да еще пешему, его не перейти. Между Крымом и Константинополем, куда уплыл Спиридон, широко раскинулось море. Даже если переплывешь его, чудом пробравшись на корабль, то как отыскать своих в огромном городе?

Хорошо, предположим, он приплывет в Константинополь и разыщет там Спиридона. Но не принесет ли этим ему и его соратникам неминуемую смерть? Азис-мурза хитер, даром что молод, у него шпионы в каждом портовом городе, в каждой гавани, на каждой пристани. Он прикажет им не задерживать беглеца, а выследить, куда тот направился. И тогда Ивко сам захлопнет западню! Значит, надо добираться в Азов. Конечно, до него не один день скакать верхом или плыть на лодке, но если незамеченным проникнуть в Чуфут-Кале и украсть там какое-нибудь суденышко, появится надежда на успех.

Собрав лечебной травы, Ивко спустился в овражек, где был маленький студеный ключ. Еще раз промыл раны, сполоснул траву и стал ее старательно жевать, пока рот не наполнила горьковатая кашица. Он сплюнул ее на ладонь и залепил ею все ссадины, а сверху наложил повязки, разорвав остатки рубахи. Теперь пора подумать о ночлеге: солнце клонилось к закату, в лесу становилось сумрачно и прохладно. Наступал час зверя. Если не хочешь столкнуться со стадом кабанов или волчьим выводком, ищи убежище.

Ивко выбрался из овражка и застыл, настороженно прислушиваясь и принюхиваясь: не доносит ли откуда звук приближающейся погони или запахи дыма? На его счастье, лес жил своей обычной жизнью. Шумели под ветром кроны деревьев, перескакивали с ветки на ветку занятые своими делами птицы, шуршали в траве мыши, относя в норки зернышки.

Выбрав высокое дерево, серб начал взбираться на него. Снизу он заметил, что наверху ствол раздваивается, и решил устроиться в развилке на ночлег. Цеплявшиеся за ветви руки пронизывала мучительная боль, ноги отказывались сгибаться, но Ивко упрямо карабкался все выше и выше. Наконец он достиг развилки стволов и уселся. Тело сотрясала дрожь, повязки сползли, ссадины снова начали кровоточить, ободранные об кору ладони саднило. Кое-как поправив повязки, Ивко взял кнут и привязал им себя к стволу, чтобы не свалиться во сне. Бог даст дотянуть до утра, а там станет видно, что дальше делать. С этими мыслями он и уснул, разом провалившись в тяжелое забытье, приносившее отдохновение телу, но не душе…

Утром его разбудил луч солнца. Пробравшись сквозь густую листву, он упал на лицо и начал ласково пригревать лоб, щеки, нос, словно положил на них мягкую невесомую теплую ладошку. Открыв глаза, Ивко встрепенулся. И тут же застонал от боли. Тело во сне затекло и не хотело повиноваться. Вывернутые палачами суставы припухли, в животе урчало от голода, а во рту все еще ощущался горько-соленый привкус рапы. Сплюнув тягучую солоноватую слюну, серб протер глаза и осмотрелся. Вокруг все тот же безлюдный лес, удивительно тихий в этот ранний час. Под деревом мирно бродила со своим выводком серенькая куропатка, немедленно юркнувшая в траву при первом же шорохе. Прилетела сорока, уселась на ветку куста, склонила головку, кося черной бусинкой глаза, но не затрещала. Значит, не заметила спрятавшегося в густой листве человека.

Ивко поглядел наверх. Пожалуй, если постараться, можно взобраться по левому стволу еще на несколько саженей. Там есть крепкие ветки, способные выдержать его тяжесть. Не откладывая, он развязал кнут и полез. Обняв ствол, встал на толстую ветвь ногами и увидел далеко за лесом верхушки городских башен и минаретов. Правее начинались предгорья с зелеными лугами и мрачными скалами, поднимавшимися к небу черно-красными громадами. Слева тянулся непроходимый лес, а сзади, клином вдаваясь в чащу, неровной серой полосой лежали каменные осыпи старых каменоломен.

Спустившись на землю, Ивко немного отдохнул, лежа в траве и бездумно глядя в небо. Потом встал и медленно пошел по направлению к каменоломням. Чтобы отвлечься от навязчивого чувства голода, он принялся размышлять: что могло заставить старого Наиля помочь ему бежать? Татарин рисковал головой, но, тем не менее, указал самый короткий путь к лесу. Наверное, он раньше работал в том саду и потому знает в нем все дорожки.

Интересно, схватили стражники Наиля или поверили, что старик не мог оказать сопротивления беглецу? Придет Наиль завтра вечером на ту поляну, где шалаш, или его обещания окажутся пустыми словами? Тысяча вопросов, и ни на один из них нет четкого ответа. И не оставляли сомнения в искренности татарина: зачем ему помогать гяуру, бежавшему из ханской тюрьмы? Не было ли все специально подстроено коварным Азис-мурзой? В его хитроумной голове вполне мог родиться замысел дать узнику возможность бежать, помочь ему скрыться и потом вести его, как на веревке, пока тот сам не притащит к сообщникам.

Нет, слишком опасная игра для осторожного Азиса. Беглец мог бесследно исчезнуть, а мурза очень не любил выпускать из своих рук попавшую в них жертву. Он готов изощренно пытать ее, добиваясь признаний, но ни за что не отпустить! Из его застенков только один выход — в могилу.

Интересно, что сейчас поделывают стражники — окружили лес кольцом засад и ждут или уже отказались от бесплодных поисков? Зачем мурзе держать своих людей в бездеятельности: беглец все равно рано или поздно выйдет к жилью, а любой татарин обязан донести на него или схватить. Куда ты денешься на земле орды, со всех сторон окруженной морем и запечатанной Перекопом?

Собрав горсть незрелых ягод, Ивко набил ими рот, но тут же выплюнул. Скулы свело от кислой горечи. А голод давал себя знать все сильнее. Подобрав толстый сук, он начал раздвигать траву под кустами, надеясь отыскать птичье гнездо с яйцами, но вскоре решил попусту не тратить время и силы. Опираясь на сук, как на посох, он пошел дальше, чутко прислушиваясь к каждому шороху: неожиданная встреча с людьми не сулила ему ничего доброго.

Прежде чем выйти к каменной осыпи, серб долго стоял, прижавшись к стволу толстого дуба, и внимательно осматривал старую каменоломню. Высоко в небе неподвижно парил коршун, поймав крыльями поднимавшуюся от земли струю теплого воздуха. Раскаленные солнцем камни казались белесыми. Кое-где на них грелись пестрые ящерицы.

Решившись, Ивко выбрался из кустов и направился к тянувшейся по краю каменоломни лощине. Спустившись в нее, отыскал два больших валуна, между которыми рос куст шиповника. Обдирая пальцы, выгреб из щели между валунами мелкий щебень и сор, потом начал рыть землю сучком, пригоршнями вынимая ее из ямки. Вскоре палка наткнулась на что-то твердое. Отбросив ее, беглец руками разгреб землю и увидел обитую железом крышку небольшого сундука.

Радостно засмеявшись, Ивко поднял крышку и нетерпеливо откинул лежавший сверху кусок промасленной кожи. Бережно вынул тяжелый сверток в просмоленной холстине, зубами перегрыз стягивающую его веревку и извлек два пистолета, медную пороховницу и мешочек с нарубленным свинцом. Слава предусмотрительному Спиридону! Опасаясь, как бы не случилось непредвиденное, он заранее устроил в нескольких местах тайники с оружием и одеждой. Сейчас один из таких тайников может спасти жизнь его соратнику.

Следом за пистолетами серб вытащил из сундука кинжал и кошелек с деньгами. Их не так много, но хватит, чтобы купить коня и провизии. Вот только как купить и у кого, чтобы опять не оказаться в подвале Азис-мурзы? Потом достал новую рубаху. Хоть она и припахивает землей и сыростью, все лучше, чем ходить полуголым. Оставшуюся одежду и оружие Ивко решил не трогать — пусть лежит, вдруг еще выручит попавшего в беду товарища.

Да, а где огниво? Как он мог забыть о нем! Без огня в дремучем лесу и холодно и голодно. Ага, вот оно. Ну-ка, проверим, не отсырел ли порох? Серб насыпал несколько крупинок из пороховницы на камень и чиркнул кресалом по кремню. Порох вспыхнул с шипящим хлопком. Прекрасно! Прикрыв оставшиеся вещи промасленной кожей, беглец захлопнул сундук и завалил его землей, а сверху накидал щебень. Тайник должен сохраниться в неприкосновенности. Мало ли когда и кому вновь понадобится прийти к заветному месту.

Переодевшись, он вооружился и снова вернулся в лес. Устроив засаду за кучей валежника, подстрелил зайца, подхватил добычу и поспешил убраться подальше, пока никому не пришло в голову выяснить, кто стрелял в лесу. Ободрав тушку, он развел в овражке небольшой костер и, едва дождавшись, пока мясо подрумянилось на углях, жадно впился в него зубами, отрывая большие куски. Ничего, что без соли и хлеба: он был так голоден, что мог проглотить ящерицу или сороку вместе с перьями. Вскоре от зайчишки осталась только кучка обглоданных добела косточек…

Наиль не обманул. Он пришел на поляну, когда на лес уже начали опускаться сумерки. Держа в руках узелок, старик несколько раз прошелся, всматриваясь в кусты, потом сел у шалаша. Ивко наблюдал за ним, взобравшись на дерево. Похоже, татарин пришел один. Но зря рисковать не хотелось, и серб сидел на ветке до тех пор, пока Наиль не собрался уходить. Спрыгнув на землю, Ивко внезапно появился перед ним, и старик испуганно отшатнулся:

— Кто это?

— Пошли! — Беглец увлек татарина в заросли.

— Я тебя сначала не узнал. — Немного успокоившись, Наиль осторожно коснулся кончиками пальцев рукояти пистолета, торчавшего за поясом Ивко. — Ты разбойник?

— Нет, — засмеялся серб.

— А кто? — простодушно удивился старик. — Ты не татарин и не урус. Может, ты беглый раб? Не бойся, я не выдам.

— Нет. — Ивко сел на ствол упавшего дерева и усадил рядом Наиля. — Моя родина очень далеко, за морями.

Старик помолчал, размышляя над услышанным, потом робко спросил:

— А за что тебя посадили в тюрьму?

— У тебя есть соседи? — усмехнулся серб.

— А как же? — удивился Наиль. — Али-башмачник и садовник Гафа. Но я им не говорил, что пойду сюда.

— Я верю, верю, — успокоил его Ивко. — Ты враждуешь с соседями?

— Зачем? — Старик пожал плечами. — Что нам делить? У каждого своя лачуга и кусок земли. Мы живем дружно.

— Вот и я хочу, чтобы все жили дружно, — развязывая его узелок, объяснил серб. — У каждого свой дом и своя земля. Никому не нравится, когда приходят незваные гости с огнем и мечом, а хан Гирей постоянно нападает на соседей.

В узелке оказалось несколько ячменных лепешек, кусок овечьего сыра и четыре крупных яблока. Изголодавшийся беглец с удовольствием принялся за хлеб и сыр.

— Понимаю, — задумчиво протянул Наиль. — Гирей хочет, чтобы его красное знамя с вышитыми на нем золотыми нитками яблоком и изречениями из Корана, реяло над множеством побежденных стран. Мой несчастный сын уже заплатил за это своей головой.

— Он погиб? — перестал жевать серб. — Хан как-нибудь отблагодарил тебя за то, что ты отдал ему сына?

— Хан? — горько усмехнулся старик. — Да, он меня отблагодарил. Моя жена умерла от горя, а мубаширы насчитали мне огромную недоимку в уплате податей. А чем платить, если у меня на руках остались невестка и маленькая внучка? Тогда сеймены забрали мою красавицу невестку и продали в гарем какого-то богатого турка. Не знаю, что будет с крошкой Юлдуз, когда Аллах призовет меня к себе… Такова ханская благодарность.

Он замолчал и уставился невидящим взглядом на торчавший из земли пень, сплошь усеянный маленькими желтыми ядовитыми грибами. Солнце уже село, и темнота сгущалась с каждой минутой, словно наползая на опушку из чащи леса.

Серб положил руку на высохшее плечо старика:

— Вот за то, что я не хотел, чтобы гибли татары и урусы, греки и болгары, Азис-мурза посадил меня в застенок

— Бедному и простому человеку везде плохо, — нарочито закашлялся Наиль и украдкой вытер выступившие на глазах слезы.

Ивко понял: старый татарин стесняется своей слабости, и отвернулся, щадя его самолюбие. Разломив яблоко, он сунул половинку в руку старика. Тот взял, но не стал есть. Все так же глядя на пень, он глухо продолжил:

— Нет денег — ничего нет. Вся власть в руках хана, нурадин и калга его родня, мурзы кормятся войной и смотрят в рот Гирею, муллы изолгались, толкуя Коран в угоду богатым… А зачем мне война с урусами, если она отняла у меня все: любимую жену, единственного сына, дорогую невестку? Что получил я взамен? Рабов, сундуки с золотом, табуны коней? Или, может быть, прекрасный дом, сад, отары овец? Нет, я нищий и даже более несчастен, чем раньше.

— Поэтому ты помог мне?

— Враг хана — мой друг, — зло засмеялся старик — Да ты кушай, кушай. Ночью в лесу холодно, надо быть сытым, чтобы не мерзнуть.

— Стражники тебе поверили? — спросил серб и бережно завернул в платок остатки еды.

Наиль молча расстегнул халат, задрал рубаху и повернулся к нему спиной: даже в сумерках были заметны темные полосы на смуглой дряблой коже — следы ударов плетью.

— Очень злились, что не смогли тебя поймать, — сказал татарин, приводя одежду в порядок. — Будь осторожен, они до сих пор рыскают!

— Ты можешь купить мне коня?

— Коня? — озадаченно переспросил Наиль. — Извини, но у меня нет таких денег. Даже старая кобыла, которая нас везла, и та не моя.

Серб достал кошелек и высыпая на ладонь горсть монет. Слегка подбросил их, зазвенев серебром.

— Деньги есть.

— А как я объясню, откуда у меня вдруг появились деньги на коня? Сказать Азис-мурзе, что я нашел клад? — Старик сдвинул шапку на лоб и поскреб ногтями в затылке. — Тогда меня будут пороть за то, что я не отдал найденное в ханскую казну. Ты ускачешь, а меня спросят, куда подевался купленный мною конь. Если я попаду в руки палачей, что будет с моей внучкой, крошкой Юлдуз?

— Ты думал о ней, когда я прыгнул в твою повозку?

— Некогда было, — отмахнулся татарин. — А теперь мне страшно. Лучше уходи куда-нибудь подальше, где тебя никто не знает.

— Далеко ли уйдешь без коня? — вздохнул серб. — Ведь ты не сможешь долго носить мне лепешки, тебя выследят. И тогда придет конец нам обоим. Конечно, ты и так очень помог мне и в полном праве сказать: все, хватит, теперь у каждого своя дорога. Но мне кажется, ты так не поступишь.

— Не знаю, — буркнул Наиль. Подняв прутик, он поворошил им в траве, словно отыскивая что-то.

В лесу стало совсем темно, и собеседники почти не различали лиц друг друга. Серб терпеливо ждал, что решит старик: от этого зависело очень многое. Одно, когда ты можешь рассчитывать хоть на какую-то помощь. И совсем другое, если полагаешься только на себя.

Не стоит обижаться, услышав твердое "нет". Татарин и так много раз рисковал головой, и нельзя понуждать или уговаривать, чтобы он подставил голову снова. Азис-мурзе достаточно лишь намека, что Наиль знает, где скрывается серб. Старика немедленно схватят, и начальник ханской стражи поставит его перед выбором: жизнь крошки Юлдуз или голова беглеца.

— А если я найду тебе лодку? — прервал затянувшееся молчание татарин. — Мой племянник — рыбак.

— До моря еще нужно добраться. И можно ли доверять твоему племяннику?

— Можно, — уверенно ответил Наиль. — За одну ночь под парусом уйдешь далеко. Потом сойдешь на берег, купишь коня и поскачешь куда хочешь.

Ивко задумался. Старик прав: при попутном ветре за ночь можно пройти большое расстояние, но согласится ли племянник Наиля плыть к Азову? Побоится! Да и как ему потом объяснить стражникам свое долгое отсутствие, если они начнут допытываться, где он пропадал столько времени? Покупать для беглеца коня старику опасно. Значит, единственная возможность — доплыть с племянником Наиля до Гнилых вод у Перекопа, потом добывать лошадь и подаваться к Азову через Дикое поле. Отправляться одному в такой дальний и нелегкий путь почти безумие, но в его положении выбирать не приходится. Он должен сообщить Паршину, что на Спиридона больше рассчитывать нельзя, и донести горькую весть об измене.

— Где меня подберет лодка? — спросил серб.

— У двуглавой горы. Там есть удобная маленькая бухта. Но добираться туда тебе придется самому.

— Хорошо. Как я узнаю, что все готово?

— Утром я поговорю с племянником. Перед заходом солнца приходи к шалашу. Если к жердям будет привязана тряпка, то в полночь тебя ждут в бухте.

— А если тряпки не будет?

— Тогда ты поймешь, что старый Наиль осел и не умеет разбираться в людях. Все, мне пора.

Поднявшись, татарин легко коснулся руки Ивко и скрылся в темноте. Чуть слышно прошуршала под его ногами трава на краю поляны, и серб остался один.

Весь следующий день он провел в чаще. Съел остатки принесенных Наилем лепешек, напился воды из родничка и долго лежал в высокой траве, дожидаясь вечера. Как только тени деревьев удлинились, а между кустов начал разливаться прохладный сумрак, Ивко отправился к поляне. Его снедало нетерпение: хотелось поскорее увидеть, есть ли на шалаше заветный условный знак.

Выйдя на опушку, он спрятался в кустах и впился взглядом в покосившийся шалаш, но заходящее солнце слепило, и раздосадованный серб перебрался на другое место. Раздвинул ветви и снова выглянул. Из его груди вырвался вздох облегчения — на жердях болталась выцветшая синяя тряпка. Старик не подвел!

Решив не ждать, пока полностью стемнеет, Ивко сразу же отправился к морю: предстояло пройти немалое расстояние, и зря терять время не следовало. Сегодня судьба была к нему благосклонна, и серб достиг побережья без происшествий. Спустившись к воде, он услышал, как кто-то негромко стучал камнем о камень. Наиль?

Подобрав пару обкатанных волнами голышей, Ивко тоже стукнул ими один о другой. Из расщелины в скале появился старик и позвал:

— Иди сюда!

Сделав несколько шагов, Ивко увидел наполовину вытащенную на берег лодку. Рядом с ней стоял исполинского роста человек. Вся его одежда состояла из коротких, едва доходивших до колен, широких штанов. Опершись на весло, он застыл как изваяние.

— Куда ты хочешь плыть? — спросил старик.

— К Перекопу.

— Якши! Три монеты, — гулким басом сказал исполин.

— У него большая семья, — вздохнул Наиль.

Ивко достал кошелек и отдал рыбаку пять монет. Тот молча взял их и засунул за щеку. Обернувшись к старику, серб ощупью нашел его ладонь и тоже вложил в нее пять монет.

— Зачем? — запротестовал тот, пытаясь вернуть деньги. — Не надо.

— Купишь подарок Юлдуз. — Ивко обнял его на прощание — Спасибо за все.

— Да хранит тебя Аллах! — Наиль на мгновение прижался щекой к плечу серба.

Ивко не успел и глазом моргнуть, как могучие руки подхватили его, подняли и бережно перенесли в лодку. Рыбак ухватился за ее нос и столкнул в пенистую воду. Усевшись на корме, он сильно отпихнулся от камней веслом и начал выгребать навстречу волнам. Вскоре берег растворился в кромешной тьме. Рыбак поставил мачту и распустил парус.

— Вода, хлеб. — Он показал на бочонок и сверток рядом с ним.

Видимо, исполин не отличался особой разговорчивостью. Серб улегся на свернутые сети и задремал.

Почти двое суток они плыли на север. Днем — под палящими лучами солнца, ночью — под широким черным пологом неба, усеянного яркими точками звезд. Когда ветер ослабевал, рыбак садился на весла и неутомимо гнал лодку вперед. За все время плавания он не сказал ни слова. Только утром третьего дня показал мускулистой рукой на прибрежные заросли камыша и прогудел:

— Тебе туда.

С треском ломая сухие стебли, нос лодки врезался в плавни. Перевалившись через борт, Ивко по пояс в воде пошел к берегу.

— Стой! — неожиданно окликнул его рыбак.

Серб обернулся. Татарин протянул ему остатки хлеба.

— Возьми.

— А как же ты? — удивился Ивко.

— В море рыба, — лаконично ответил исполин. Вспенивая мутную воду мощными гребками, он быстро вывел лодку из зарослей и направил в открытое море. И вот она уже превратилась в маленькую точку, трудноразличимую среди искрящихся в солнечном свете волн.

Выбравшись на берег, серб вылил из сапог воду и просушил одежду. Всухомятку пожевал хлеба, оделся и пошел, держа направление на северо-восток. Вокруг расстилалась безлюдная степь. Солнце поднималось все выше и начинало припекать. Мучительно хотелось напиться чистой холодной воды и завалиться в тенечке, пусть даже на голой земле, лишь бы только не мерить шагами прокаленную, пахнущую пылью равнину.

Где его высадил рыбак? Ясно, что недалеко от Перекопа, но где он, Перекоп, — уже за спиной или еще впереди? И поблизости никаких признаков жилья, а там, где нет жилья, не найдешь ни воды, ни коня. Но без коня никогда не добраться до Азова — пешком степь не перейти, замучит жажда и спалит солнце.

Заметив на горизонте тоненькую струйку дыма, Ивко сначала не поверил глазам: уж не наваждение ли? Бывает, что от бесконечного пекла начинает мутиться в голове и чудится всякое — то стаи птиц, то зеленые дубравы. Он зажмурился и отвернулся, а потом вновь посмотрел туда, где заметил струйку дыма. Она не исчезла! Значит, там люди, вода и, конечно, лошади! Серб побежал, но вскоре перешел на шаг и, наконец, остановился; куда он торопится? Летит, как неразумный мотылек на огонь, не подумав, что разжечь его в степи могут только ордынцы. Нет, нужно быть осторожным. Зорко осматриваясь, он начал забирать левее, чтобы выйти к костру с наветренной стороны: если у татар есть собаки, они не сразу учуют запах чужого человека и не успеют поднять лай. Хорошо, если это костер одинокого табунщика. Впрочем, не стоит загадывать.

Когда ветер донес до него запах дыма, Ивко лег на землю и пополз, прячась в траве. Вскоре он услышал голоса и сердитое ворчание собаки. Приподнявшись, увидел сидящих у костра трех татар. Чуть поодаль, навострив уши, беспокойно вертел головой лохматый пес, стараясь уловить, откуда исходит настороживший его запах чужака.

Над огнем булькало в казане какое-то варево. Один татарин — малорослый, с плоским, как у каменной бабы, лицом — помешивал деревянной ложкой в казане. Двое других сидели к сербу спинами, небрежно бросив свои луки на траву. В стороне паслись заседланные лошади. Лошади!

— Заткнись! — прикрикнул на пса плосколицый. Пес обиженно притих, положил морду на вытянутые лапы, но тут же вновь поднял голову.

— Иди сюда, — поймал его за загривок другой татарин. И начал почесывать за ухом, ласково приговаривая: — Ты хороший, хороший…

— Только жрать здоров, — недовольно пробурчал плосколицый и широко разинул рот от изумления, увидев поднявшегося из травы человека с пистолетами в руках.

Кобель вырвался из рук державшего его татарина и кинулся на незнакомца. Грохнул выстрел. Собака ткнулась мордой в землю, пятная траву кровью, хлеставшей из пробитой головы.

— Ни с места! — приказал серб и направил на обернувшихся татар второй пистолет. — Кто шевельнется, получит пулю!

Сидевшие у костра замерли. Никому из них не хотелось разделить участь сторожевого пса.

— Ты! — Ивко показал стволом на плосколицего. — Брось сюда оружие! Живей!

Тот медленно обошел костер, поднял лежавшие в траве луки и кинул их к ногам серба.

— Что еще у вас есть? Сабли, ножи?

С глухим стуком рядом с луками упали три длинных ножа в простых ножнах из толстой кожи.

— Кто вы? Сидеть! — прикрикнул Ивко на привставшего, было, татарина.

— Табун пасем, — хмуро ответил плосколицый.

— Где Перекоп?

— Там. — Татарин показал за спину серба. — День пути. Что ты хочешь?

Его вопрос остался без ответа. Ивко прикидывал, как завладеть лошадьми. Табунщики уже несколько оправились от неожиданности и прекрасно понимали, что у него всего один заряженный пистолет: пуля может просвистеть мимо, а за лошадей придется отвечать перед их хозяином.

Рыбак молодец, высадил на берег даже ближе к Азову, чем Ивко рассчитывал. Но все равно впереди еще несколько дней пути по степи, и без коней никак не обойтись.

— Ложись лицом вниз! Все! — заорал серб.

Татары нехотя повиновались. Сунув разряженный пистолет за пояс, Ивко поднял луки и повесил себе на плечо. Потом взял колчан со стрелами и зажал его под мышкой. Бочком обойдя табунщиков, схватил за повод ближайшую оседланную лошадь и вскочил на нее.

— И-и-и-ху! — приподняв голову, крикнул один из татар, и конь тут же взвился на дыбы.

Серб едва удержался в седле. Вцепившись в гриву, он сильно ударил скакуна рукоятью пистолета между ушей и заставил повиноваться себе. Сорвал с плеча лук, сунул пистолет за пояс и выдернул из колчана стрелу.

Вовремя! Татары уже вскочили на ноги, а плосколицый схватил валявшийся в траве топор, не замеченный сербом. Стукнула спущенная тетива и плосколицый табунщик осел, хватаясь за ногу, насквозь прошитую стрелой. Двое других ткнулись носами в горячую золу. Ивко для острастки выпустил еще одну стрелу. Она со звоном отскочила от казана и упала рядом с костром. Татары испуганно вздрогнули, но не шевельнулись.

Держа лук наготове, серб поймал остальных лошадей и, крепко зажав в кулаке поводья, наметом погнал их в степь…

Теперь у него было три коня — один под ним и два заводных. Несколько часов подряд Ивко не останавливаясь мчал по степи, на ходу перескакивая с одной лошади на другую. Снимать седла с заводных лошадей он не стал, чтобы не терять драгоценное время. Скорее всего, татары пасли табун Джембойлукской орды, которую еще называют Перекопской, — она подчинялась крымскому хану и кочевала в степях, раскинувшихся у берегов Гнилых вод. Нет сомнений, что поднятые по тревоге табунщиками вооруженные всадники постараются догнать дерзкого пришельца, схватить его или убить. Поэтому Ивко тщательно запутывал следы, уходя все дальше и дальше от места встречи с табунщиками.

К седлу одной из лошадей был приторочен небольшой бурдюк с кобыльим молоком. Вытащив деревянную пробку, серб жадно припал к нему губами, утоляя жажду. Сразу стало легче, солнце, казалось, уже не так палило, а встречный ветер приятно охлаждал разгоряченное тело.

Вечером, когда раскаленный шар солнца начал медленно опускаться за горизонт, Ивко сделал короткий привал. Стреножив коней, он пустил их пастись, а сам доел остатки хлеба и запил скудную трапезу молоком из бурдюка. Вычистив пистолет, вновь зарядил его и прилег немного отдохнуть: предстояло всю ночь провести в седле. Он хорошо успел изучить привычки ордынцев, и был уверен, что они, подобно волчьей стае, упрямо пойдут по его следу.

Вскоре Ивко опять скакал по степи, освещенной выглянувшим из-за тучки месяцем, ласково прозванным донцами "казачьим солнышком". Отдохнувшие кони бежали резво, дробно стуча копытами по еще не успевшей остыть земле. Вокруг ни огонька — куда ни кинешь взгляд, только черная равнина. Постепенно окрепло ощущение, что он сумел оторваться от погони. Подняв лицо к бескрайнему звездному небу, серб радостно засмеялся: он дойдет, он непременно дойдет до Азова, увидит есаула Паршина! Еще день-другой пути — и покажутся мрачные башни бывшей турецкой крепости. Там он, наконец, сможет скинуть тяжкий груз, камнем лежащий на сердце…

На следующий вечер он неожиданно наткнулся на татар. Несколько конных степняков выскочили из неглубокой балки и бросились ему наперерез. Тонко свистнули выпущенные ордынцами стрелы, и одна из заводных лошадей рухнула на бок: между ребер у нее торчало оперение двух глубоко засевших стрел.

Принимать бой не имело смысла, татар не меньше десятка. Раздумывать над тем, откуда взялись они здесь, тоже не оставалось времени: кто знает, может, это как раз та погоня, от которой он скрылся неподалеку от Перекопа? Хлестнув лошадей, Ивко понесся навстречу надвигавшейся темноте. Сколько раз она уже спасала его? Может, и сейчас укроет от смертельной опасности — солнце почти село, а ночь опускается на степь быстро.

Началась бешеная скачка. С замиранием сердца серб ждал: вот-вот шальная стрела свалит его коня, и тогда — конец! Ноздри щекотал терпкий запах лошадиного пота, сухой пыли и цветущей полыни. Сзади захлопали ружейные выстрелы: расстояние увеличилось, и татары уже не могли достать его стрелой.

Взмыленные, напуганные стрельбой кони как птицы летели по темнеющему шляху, пластаясь над землей, словно хоронясь от быстрой пули. Багровая полоса вечерней зари над горизонтом угасала, подергивалась сизым пеплом — скоро темнота скроет беглеца, как в море. Казалось, куда скроешься в открытой степи, но вскоре серб повернул дымящихся коней в первую попавшуюся балку, где уже легли черные, как деготь, ночные тени. А позади не затихал стук копыт, тяжелый храп загнанных лошадей и визг разъяренных татар. Ничего, еще немного — и его уже не взять!

И тут ударило в спину, будто впилась ядовитым жалом огромная рассвирепевшая оса. Теряя сознание от боли, серб упал на шею коня и судорожно вцепился в гриву, полностью доверив ему себя…

Паршина разбудили на рассвете. Всю ночь он занимался делами и только под утро прилег отдохнуть, но тут караульные казаки принесли на попоне неизвестного раненого человека, прискакавшего из степи к воротам крепости. Сон как рукой сняло.

Раненого положили на лавку. Один из караульных объяснил Федору:

— Бредит по-татарски. Все тебя спрашивает. В спину его, навылет.

Паршин подошел. Лицо раненого было ему незнакомо. Длинные спутанные черные волосы, орлиный нос, впалые, до синевы бледные щеки, заросшие курчавой бородой. Губы спеклись в сухой горячий ком. По рубахе широко расползлось бурое пятно.

— Паршин! — Незнакомец открыл мутные глаза и обвел ими лица сгрудившихся у лавки казаков.

— Я Паршин, — наклонился к нему Федор. — Кто ты, откуда?

— Какому Богу?.. — едва слышно просипел раненый.

— А ну, геть все отсюда! — не оборачиваясь, приказал есаул. — Быстро!

Подталкивая друг друга, караульные заторопились к выходу, бросая через плечо любопытные взгляды. Закрыв за последним из них дверь, Паршин вернулся к раненому.

— Истинному, — склонившись к уху раненого, ответил он. И, нетерпеливо обрывая петли на кафтане, распахнул его, показал спрятанный на груди маленький золотой цветок с жемчужинкой. — Говори!

— Я Ивко, от Спиридона. Татары теперь знают, кто он. Предупреди Царьград, — с трудом ворочая языком, прошептал серб.

— Все сделаю, — Федор убрал упавшие на лоб раненого грязные пряди волос. — Не волнуйся!

Неожиданно серб приподнялся, схватил есаула за плечо и притянул к себе:

— Я слышал, Азис говорил с турком. Есть враг в Азове, и есть враг в Москве. Берегитесь!

Федор закаменел лицом, до боли стиснул зубы. Бережно уложив раненого, он едва смог выдавить из себя:

— Имя?! Назови имя!

— Не знаю. Обещай, что найдете их!

— Обещаю. Я отправлю гонца в Москву. Мы найдем их вместе.

— Нет, — бледно улыбнулся Ивко. — Мой путь закончен, но я все-таки дошел до тебя.

— Поднимешься, — попытался подбодрить есаул, но серб остановил его едва заметным движением руки:

— Не надо. Я ухожу… А все же жаль.

Глаза его уставились куда-то мимо Федора, словно он увидел нечто, чего никому не дано видеть до последнего часа на многострадальной и грешной земле. Недоговорив, Ивко судорожно вздохнул, будто пытался набрать в пробитую пулей грудь побольше воздуха перед отчаянным прыжком в неизвестность, и затих, странно вытянувшись и безжизненно уронив испачканную кровью руку.

Есаул перекрестился, закрыл умершему глаза и опустился перед лавкой на колени.

— Прости, брат! — Он прижался лбом к холодеющей руке серба. — Пусть душа твоя будет спокойна. Я не обещаю. Я клянусь перед Богом, что найду предателей! И смерть их будет лютой…

Глава 6

Заветный сундук Спиридон приказал поставить в своей маленькой каюте под кормовым настилом. Громоздкий, окованный железными полосами деревянный сундук занял почти все ее свободное пространство, так что пришлось вплотную придвинуть его к просмоленному борту, за которым глухо плескались волны.

Грек дал знак отчаливать. Пестро одетые матросы баграми отпихнулись от причала, разворачивая тяжело нагруженную фелюгу носом в открытое море. Подняли парус. Выбеленное солнцем и соленой водой полотнище надулось, хлопнуло, поймало попутный ветер, и глубоко осевшее суденышко, скрипя и покачиваясь, заскользило по волнам, разрезая их острым носом. Некоторое время купец стоял на корме, наблюдая за быстро скрывающимся во тьме берегом, потом спустился в каюту. Закрыв дверь, отпер сундук и помог выбраться из него слегка сомлевшему от духоты Куприяну.

— Мы уже в море, — сообщил грек и зажег висевший на низком подволоке фонарь. — Ветер хороший, дня за два добежим до Царьграда.

— Хорошо бы причалить утром, до полудня, — Куприян с хрустом потянулся всем телом и пожаловался: — Скукожился весь в твоем ларчике.

— Ничего, зато надежно. — Купец засмеялся и налил из кувшина в деревянную кружку темного вина. Подал ее Куприяну. — Выпей!

— Кислятина! — Казак опорожнил посудину и ладонью вытер усы.

— Молодое вино, — пожал плечами Спиридон. — Да, кислое, но помогает переносить качку. Твои вещи там. — Он показал на узел под ногами.

Куприян поднял узел, развязал и начал вытаскивать поношенную турецкую одежду. Скептически хмыкая и недовольно щурясь, он разглядывая пеструю залатанную рубаху, дырявые шаровары и стоптанные туфли из грубой кожи.

— Что? — Наблюдавший за ним грек вопросительно поднял брови.

— Чистая больно, — буркнул Куприян.

— Ты любишь запах чужого пота? — усмехнулся купец. — Грязь мы найдем, не беспокойся А когда взойдет солнце, в каюте будет жарко, как в бане День пропаришься взаперти, и все приобретет должный вид.

— Ладно, — нехотя согласился Куприян и попросил. — Поправь мне бороду.

При свете фонаря купец подстриг ему волосы на турецкий манер и помог намотать на голову чалму. Казак переоделся в тряпье и стал похож на портового амбала.

— Бичак вар? Нож есть? — хрипло спросил он.

Пораженный Спиридон даже отшатнулся: перед ним сидел пожилой бродяга-турок. Под нависшими бровями хитро и алчно поблескивали маленькие глазки, загорелое лицо заросло неаккуратной черно-седой бородой. В вырезе рубахи видна мускулистая грудь с розоватым рубцом давней раны под правой ключицей. Такой при ярком свете дня униженно поклонится сильному, но в темном закоулке воткнет ему нож между ребер, чтобы забрать кошелек.

Сколько таких оборванцев, готовых за мелкую монету целый день бегать по сходням с мешками на плечах, приходилось видеть греку на константинопольских причалах. Вечерами эта публика собиралась у разложенных на берегу залива костров или отправлялась в дешевые харчевни — спустить добытые за день деньги и устроить пьяную поножовщину.

Довольный произведенным эффектом, Куприян засмеялся, но тут же оборвал смех и опасливо покосился на дверь каюты. Наклонившись к купцу, он зашептал:

— Не забудь, выпустишь меня, когда фелюгу начнут разгружать. Оружие и вещи запри в сундук и забери с собой. Сам никуда не ходи, торгуй в лавке и веди себя как обычно. Я тебя найду. — Он заговорщически подмигнул, открыл сундук и забрался в него. Поднял руку, опустил крышку и глухо пробубнил: — Теперь спать.

Купец увидел, что между неплотно прикрытой крышкой и стенкой сундука торчит направленный в сторону двери ствол пистолета — и в море Куприян не изменял себе, не доверяя никому.

К торговым причалам Константинополя фелюга подошла ранним утром. Голубовато-зеленая гладь залива казалась застывшим стеклом, слегка замутненным мелкой рябью от набегавшего ветерка. Ловко лавируя между многочисленными сандалами и тумбазами, опытный кормчий отыскал свободное место у пристани, и вскоре на берег сбросили сходни.

Солнце еще только поднималось, но причалы уже кишели людьми. Сипло кричали водоносы, ругались и спорили грузчики, весело перекликались рыбаки, перекладывая ночной улов в большие корзины. Под ногами у взрослых сновали шустрые мальчишки, дразня бродячих собак. Где-то ревел голодный ишак, запряженный в арбу. Звонко стучал деревянный молоток конопатчика, чинившего вытащенную на берег лодку.

Никто не заметил, как среди грузчиков на борту фелюги появился заросший черно-седой щетиной оборванец. Взвалив на спину мешок, он легко сбежал по сходням. Сбросил ношу на причал и потерялся в толпе. Вскоре он уже шагал по узким кривым улочкам к базарной площади, уверенно выбирая самый короткий путь к широко раскинувшемуся шумному и многолюдному рынку. Нырнув в толчею, бродяга поглазел на дорогие уздечки, украшенные шелковыми кистями и серебряными бляшками, равнодушно отвернулся от свежей рыбы, но зато задержался около продавца кебаба.

Миновав ряды кузнецов и ювелиров, он добрался туда, где сидели рыночные менялы. Перед каждым из них на низеньком столике лежали плоские ящички с множеством ячеек, в которые они складывали монеты. Подойдя к кривому старику в зеленой чалме, свидетельствовавшей о том, что тот совершил хадж в Мекку, оборванец вытащил из грязного чарыка половинку серебряной монеты и показал меняле: — Что ты дашь за нее, ходжа?

Длинные тонкие пальцы старика ловко выхватили обрубок монеты из пальцев оборванца и поднесли поближе к зрячему глазу. Сухие губы менялы растянулись в язвительной усмешке:

— Ничего! — Кусочек серебра упал в пыль к ногам бродяги.

— Ты что? — обиделся тот. — Это же серебро!

— Я тебе сказал, оно ничего не стоит, — равнодушно повторил старик. — Можешь кинуть его нищему, что сидит с той стороны базара на лошадином черепе. Дурак принимает любое подаяние.

— А-ах, шайтан! — выругался оборванец — Дай хоть пиастр!

— Иди, не мешай мне, — недовольно проворчал меняла. Бродяга подобрал обрубок монеты и направился отыскивать нищего. И действительно, там, где кончался ряд медников, на пожелтевшем от времени и непогод лошадином черепе сидел заросший до глаз бородой побирушка в драном халате из тонкого войлока, подпоясанном обрывком веревки. Гнусаво бормоча под нос молитвы, он протягивал за подаянием до блеска отполированную половинку скорлупы кокосового ореха. Изредка кто-нибудь из прохожих бросал ему корку хлеба или мелкую монету.

— Возьми. — Оборванец опустил в чашку обрубок монеты. Взглянув на нее, побирушка забормотал:

— О, щедрый! О, великодушный! Пусть Аллах ниспошлет тебе удачу во всех делах и долгие годы благоденствия.

— И когда же ниспошлет? — простодушно поинтересовался бродяга.

— После дневного намаза, — не задумываясь, ответил нищий и снова затянул: — О, щедрый! О, великодушный!..

Не слушая его, оборванец отправился дальше. Как оказалось, обрубок серебряной монеты был не единственным его достоянием: порывшись в складках матерчатого пояса, он достал несколько медяков и купил лепешку с завернутым в нее куском вареной рыбы. Устроившись в тени нагруженной овощами арбы, с аппетитом съел скудный обед, поглядывая на побирушку. Тот перестал просить подаяние, сунул за пазуху кокосовую чашку и медленно побрел прочь от базара. Немного выждав, оборванец направился за ним.

Нищий не оглядывался. Опираясь на длинный сучковатый посох, он не спеша брел по улочкам, не обращая внимания на прохожих. Вскоре в просвете между домами показалось море. Теперь оно уже не было таким безмятежно спокойным, как утром: поднялся ветер, на гребнях волн появились белые барашки, неутомимо бежавшие друг за другом. Налетая порывами, ветер раскачивал верхушки высоких чинар, росших недалеко от побережья, и ажурная тень их крон металась на пыльной земле.

И тут нищий оглянулся. Заметив идущего за ним оборванца, он достал полученный от него обрубок монеты и положил на ступеньке крыльца ветхого, покосившегося домика. Трижды стукнув в его дверь посохом, побирушка поплелся дальше.

Поравнявшись с крыльцом, бродяга остановился и присел на ступеньки, словно намереваясь отдохнуть. Подняв обрубок монеты, он зажал его в кулаке и осмотрелся. Улица была пустынна. Только шелудивый бродячий пес, вертясь, выкусывал донимавших его блох, да в дальнем конце мелькнула фигура закутанной до глаз в покрывало женщины с узкогорлым кувшином на плече. Наступило время дневного намаза, все правоверные отправились в мечети или молились дома, повернувшись лицом в сторону Мекки.

Оборванец встал и решительно постучал в дверь домика, трижды ударив по доскам увесистым кулаком. Никто не отозвался. Но дверь оказалась незапертой. Толкнув ее, бродяга шагнул через порог и очутился в сумрачной пустой комнате с узким окном. В углу была свалена какая-то рухлядь, справа — деревянная лестница на второй этаж, а в противоположной стене — еще одна дверь. Осторожно ступая по скрипучим половицам, оборванец подошел к ней и трижды постучал. С той стороны щелкнул отодвинутый засов, как бы приглашая войти. И он вошел.

Едва успев переступить порог, он почувствовал, что в бок ему уперлось что-то твердое. Повернув голову, бродяга увидел, что мужчина с лицом, до глаз закрытым платком, приставил пистолет с взведенным курком к его левому боку. Как раз около сердца.

Справа появился другой мужчина, также скрывавший свое лицо, и спросил:

— Чего ты ищешь?

— Пристанища, — ответил бродяга и показал обрубок монеты. — Я хочу, чтобы моя голова ночью упокоилась там, где и утром будет цела.

— У тебя есть оружие?

— Нет.

— Завяжи ему глаза, — не опуская пистолет, велел первый мужчина. Второй быстро накинул на голову оборванца кусок плотной ткани и крепко стянул ее узлом на затылке.

Бродяга не сопротивлялся. Он недоумевал: куда они собираются вести его, если в комнате нет второго выхода? Неужели придется лезть в окно? Сильные руки схватили его за плечи, заставили несколько раз повернуться сначала в одну сторону, затем в другую. Потом куда-то потащили. Заскрипели створки — похоже, открылась незамеченная им дверь, — потом под ногами оказались ступеньки, и в лицо пахнуло свежестью: вышли на улицу.

Дальше началось невообразимое: загремела цепь, повеяло сырым холодком, пророкотало нечто тяжелое, и он почувствовал, что идет по неровному каменному полу. Шаги звучали глухо, как в подземелье. Бродяга попробовал считать повороты, но вскоре сбился и решил терпеливо ждать, чем закончится это путешествие. Что толку считать шаги или повороты, когда совершенно не представляешь, где находишься? Вдруг и вправду под землей? Тот, кого он хотел увидеть, очень осторожен и горазд на выдумки, иначе ему бы здесь не выжить.

Временами грудь сдавливало от тяжелого, насквозь пропитанного сыростью воздуха. Рядом натужно сопели провожатые и упрямо тащили его все дальше и дальше в неизвестность. Наконец они остановились. Сквозь закрывавшую глаза повязку оборванец увидел какое-то яркое пятно. Свет?

— Тюрбан! — приказал мужской голос, и с головы бродяги сорвали чалму. — Повязку! — И узел, стягивавший на затылке полосу материи, ослаб.

По глазам ударил свет двух факелов, воткнутых в щели каменной стены. Бродяга заморгал, но успел заметить, что во мраке скрывается неясная фигура.

Куприян, выдававший себя за бродягу-турка, осмотрелся и понял, что находится в подземной галерее заброшенной каменоломни. Возможно, брать отсюда камень для строительства домов и крепости перестали еще во времена Византии, но, судя по свежим пятнам копоти на низком своде, люди здесь бывали достаточно часто.

— Это он. Идите! — приказали из темноты, и провожатые Куприяна бесшумно исчезли.

В круг света ступил высокий худой человек в турецкой одежде. Выдернув из расщелины факел, он затоптал огонь. Потом взял другой факел и позвал Куприяна:

— Пошли.

Казак послушно отправился следом за ним. Освещая себе путь факелом, они прошли десяток саженей по вырубленной в толще камня галерее, пока не наткнулись на деревянную лестницу, упиравшуюся в нависший над головой свод Хозяин подземелья поднялся по ней и открыл люк Затхлый сумрак сразу же прорезал столб яркого, показавшегося ослепительным света.

Поднявшись по лестнице, Куприян с удивлением увидел, что он стоит на дне каменного колодца — наверху пронзительно синело чистое небо. Втащив лестницу, человек в турецкой одежде захлопнул массивную крышку люка и закрыл задвижку. Приставил лестницу к стенке колодца, вылез наружу, подождал, пока вылезет Куприян, и повел его к дому.

Колодец стоял среди старого сада, раскинувшегося позади небольшого двухэтажного дома с плоской крышей и широким балконом Войдя в дом, хозяин обернулся и тихо сказал:

— Ну вот, здесь мы одни.

— Здравствуй, Бажен! — обнял его казак.

— Здравствуй, Куприян, — ласково похлопал его по спине Бажен Сухоборец. — Прости, я не знал, что гонцом будешь ты. Но иначе здесь нельзя. Привез?

Куприян снял чарык, вырвал стельку и достал сложенную полоску пергамента, испещренную непонятными значками.

— От Федора.

— Ты приплыл со Спиридоном? — взяв тайное послание, спросил Сухоборец. — Как он?

— Должно быть, уже разгрузил фелюгу и засел в лавке. Я велел ему никуда не ходить, ждать меня. Это твой дом?

— Да, но он куплен на чужое имя. Для всех я живу в другом месте. Но ты останешься здесь.

Куприян обвел глазами комнату Обычная обстановка турецкого дома средней руки: ковры и коврики, диван с множеством вышитых подушек, низкие столики, на стенах — дощечки с изречениями из Корана, вдоль стен — низкие и широкие сундуки.

— А там? — Казак показал на пол.

— Старые каменоломни, — поняв, о чем он спрашивает, ответил Бажен. — Мне удалось отыскать вход туда через колодец в саду. Очень удобно, галереи тянутся под многими улицами. Раньше просто поднимали камень наверх и строили дома. Много входов на побережье, но в городе их осталось мало, засыпали или заложили. Через один из входов в городе тебя и провели ко мне.

— Ну да, — криво усмехнулся Куприян. — Если бы это был не я…

— То никаких следов, — закончил за него Сухоборец. — Был человек, и пропал. А не посвященный в тайну входа никогда его не отыщет. Ладно, ты пока отдохни, а я прочту послание.

Заложив руки за спину, Фасих-бей расхаживал по огромной, как зал, комнате своего загородного дома. Следом, колыхая на каждом шагу огромным чревом и почтительно кланяясь, семенил толстый Джафар. Ему было страшно неудобно подлаживаться под мелкие шажки низкорослого высохшего старика, но как можно обгонять хозяина? Слуга всегда должен знать свое место. Поэтому он старался, чтобы его губы постоянно были на уровне плеча Фасих-бея, иначе случайно вылетевшая капелька слюны — не приведи Аллах! — могла попасть тому на шею, щеку или ухо.

— Значит, Азис поймал одного из урус-шайтанов и приказчика греческого купца? — Воспаленным, в красных кровяных прожилках, глазом Фасих-бей покосился на толстяка.

— Да, эфенди, — немедленно подтвердил Джафар. — А сам Спиридон отплыл. Возможно, сюда.

— Урус-шайтаны тоже отплыли. С добычей, — желчно рассмеялся старик. — И еще неизвестно, что они собираются сделать с отпрыском Алтын-карги. Возможно, они нарочно украли сына, а не отца, чтобы заставить Иляс-мурзу быть сговорчивее!

— О, эфенди! — восхищенно закатил глаза толстяк. — Ни я, ни Азис об этом даже не подумали. Только мудрость великого…

— Перестань, — досадливо дернул плечом Фасих, и Джафар немедленно замолчал, как будто ему заткнули рот.

Продолжая прохаживаться, старик недовольно подумал, что толстяк вечно старается всех перехитрить, а перед ним выставляет себя круглым дураком, но зато бесконечно преданным хозяину. Нет, жирный Джафар далеко не так глуп, как хочет казаться. И глупцом будет тот, кто полностью доверится ему! Иногда он так раздражал Фасих-бея, что тот едва сдерживал желание приказать набросить удавку на его шею. Однако как потом обойтись без этого пройдохи? Он еще нужен, очень нужен.

— Узнай, где сейчас грек, — приказал бывший кизлярагасси. — И если он в Стамбуле, пригляди за ним. Я хочу знать, что ему тут нужно.

— Да, эфенди.

— Ты хорошо сделал, уговорив Азиса не трогать пленного уруса, — продолжил старик. — Я сам решу, как с ним поступить. Говорят, он отменный боец?

— Он дрался, как лев! Его смогли взять, только засыпав тупыми стрелами. Хвала Аллаху, у Азис-мурзы хватило ума не убить урус-шайтана и не отдать его в руки Иляса. И я успел прибыть вовремя, — не забыл похвалить себя Джафар.

Фасих-бей кивнул, но его мысли были уже далеко. Ему очень хотелось знать, что представляет собой пленный урус. Прекрасное владение клинком и отвага в бою — качества, необходимые настоящему мужчине и воину. Но годится ли он для той роли, которую хочет дать ему старый Фасих в задуманной им игре?

Ее замысел созрел в долгие бессонные ночи, когда Фасих-бей ворочался с боку на бок и строил фантастические планы возврата к власти. Как ни кинь, получалось, что придется собственными руками построить лестницу, ведущую к трону, и одной из ее ступенек должна стать задуманная игра, в которой он был готов щедро жертвовать чужими головами, чтобы увенчать свою тюрбаном султана. Конечно, путь к трону долог и не прост, но власть стоит того, чтобы его пройти. Он уже был однажды так близок к полной победе, уже оставался всего один шаг, уже все челеби, берлейбеи и паши униженно склонялись, заискивая перед ним, но… Злая судьба низвергла с сияющих вершин и бросила в пропасть забвения — кому интересен человек без власти? Несметные богатства? Ну и что? А где власть, власть?!

Наивный, он не раз благодарил провидение, отнявшее у него иные из радостей жизни, зато подарившее неизмеримо большее — власть! Как оказалось, и это был только дым, улетевший под ветрами перемен.

Мучительно страдая, Фасих-бей решился бросить вызов судьбе, попытаться оседлать ее, как норовистую кобылу. Разве не люди вызывают разрушительные ветры перемен, разве не золото придает этим ветрам буйную силу, разве не хитрый ум направляет их, точно указывая, куда и когда надо дуть? У него есть все: воля, ум, хитрость и много золота, И он постарается вызвать ветер!

Фасих-бей завязал тесную дружбу с валиде Кезем — коварной гречанкой, вдовой султана Ахмеда I и матерью нынешнего султана, Мурада-каллаша, Мурада-пьяницы, не стеснявшегося нарушать законы шариата. Валиде не раз плела заговоры, приводившие к потрясениям трона, и почему бы теперь не использовать ее в собственных интересах! Пусть она мечтает посадить на престол своего другого сына — Ибрагима, вопреки закону не умерщвленного Мурадом. Но откуда ей знать, каковы истинные планы старого евнуха? Ведь не колдунья же она? Хотя кто может это с уверенностью утверждать, судя по ее делам?

Ладно, если ей так хочется, чтобы султаном стал Ибрагим, — ради Аллаха! Фасих готов помочь ей. Тем более такой поворот событий его устраивает как нельзя лучше: Мурад, хоть и пьет, отважен и умен, а Ибрагим недалек и слабоволен. Валиде лелеет надежду управлять огромной империей за спиной второго сына, отправив Мурада в темницу или избавившись от него при помощи яда. Если не удастся отравить, найдутся люди, готовые нанести удар ятаганом в спину или перерезать горло во сне.

Ибрагим не противник, он быстро разделит судьбу старшего брата, Османа, убитого восставшими янычарами, — на этот раз их проведет во дворец сам Фасих-бей. А с валиде он поступит так, как поступают с неверными женами в гареме: велит зашить в кожаный мешок вместе с разъяренной кошкой и ядовитой змеей и сбросить в пучину залива!

Мурада свалить труднее, поэтому стоит заключить временный союз с коварной Кезем и ее приспешниками — пусть они расчищают дорогу к трону тихому сухому старичку, якобы, давно удалившемуся от дел. Он им потом покажет, в чьих руках теперь власть!

Многие, очень многие недовольны тем, что Мурад воюет с единоверцами, осаждая Багдад. Учитывая это, Фасих-бей тайно поддержал недовольных, обещая им, что вскоре зеленое знамя пророка будет реять над славянскими странами и сабли турок начнут рубить головы гяуров. Как было бы сейчас кстати раскрыть заговор славян, схватить их разведчиков, наверняка действующих в столице, и — уже открыто — возглавить тех, кто потребует начать войну на Севере. Эта мутная волна захлестнет и утопит большинство соперников и противников Фасиха, но зато может высоко вознести его самого.

Вот почему ему так нужен урус-шайтан, захваченный в Крыму. Он сделает его пешкой в своей опасной игре, очередным кирпичиком в ступеньке, ведущей к трону. Но раскрывать свои замыслы нельзя никому. Недаром старая мудрость гласит: то, что скрываешь от врага, не доверяй и другу, ибо нет гарантий, что дружба будет длиться вечно.

Услышав за спиной почтительное покашливание, евнух недовольно обернулся. Из-за жирной туши склонившегося в поклоне Джафара осторожно выглядывал сухощавый смуглолицый Али — изворотливый албанец, которому Фасих-бей часто давал щекотливые поручения.

— Что? — буркнул он.

— О, коджа! Прибыл ожидаемый тобой чужестранец, — сообщил Али. — Ты приказал немедленно доложить о нем, поэтому я решился нарушить твой покой.

— А-а, мой щедрый даритель, — ехидно усмехнулся Фасих. — Где он? Веди его сюда. А вы оба еще можете понадобиться.

Албанец и Джафар попятились к скрытой парчовой портьерой двери, и через несколько минут в комнату вошел Джакомо дель Белометти.

— Кто приходит с хорошим, тому еще лучше. — Евнух почти пропел изречение из Корана. Широко раскинув руки, как для дружеских объятий, он двинулся навстречу гостю, которого успел для себя окрестить именем легендарного жулика и проходимца — Гарам-заде.

Получив в подарок от итальянца рыжую кобылу, Фасих-бей навел о нем справки и пригласил его в гости. Белометти оказался приятным, остроумным собеседником, и евнух не пожалел о проведенном с ним времени, оно не пропало зря. Искушенный в интригах старик сразу понял, что принимает молодого собрата, и это еще больше раззадорило его любопытство. Он хотел понять, чего добивается от него итальянец и можно ли его хоть как-то использовать в собственных интересах. Вдруг это нежданный подарок судьбы, и Белометти станет следующей ступенькой лестницы, которую задумал построить Фасих-бей? Конечно, не сам итальянец, а его дела.

К тому же весьма приятно каждый раз получать от него подарки. Кому такое не понравится?

И Джакомо, обласканный евнухом, часто появлялся в его дворце, радуя старика то редкой жемчужиной, то красивым перстнем, а взамен получая самые свежие сплетни и любезные улыбки. Постепенно, от встречи к встрече, они научились отлично понимать друг друга и убедились, что смогут договориться если не обо всем, то весьма о многом.

Тайком Фасих-бей приготовил для дорогого гостя сюрприз и выжидал удобного момента, чтобы заманить его в расставленные сети. Чутье подсказывало: итальянец готов клюнуть на приманку. Нет сомнений, он дьявольски умен и сразу обнаружит замаскированную ловушку, но ради достижения своей цели он, не задумываясь, станет союзником евнуха!

— Рад видеть вас в добром здоровье, уважаемый Фасих-бей, — церемонно поклонился Джакомо.

— Какие новости в Кызыл-Элме? Как поживает главный имам всех христиан высокочтимый Урбан? — лукаво осведомился евнух.

— В Риме все по-прежнему, и Папа Урбан здоров. Не скрою, он обеспокоен тем, как будут дальше развиваться отношения между христианским и мусульманским мирами.

— Вот как? — быстро взглянул на гостя старик. — Похоже, начался серьезный разговор. Что ж, отступать не в его правилах. — У каждого народа есть свое священное писание, — продолжал Фасих-бей. — У христиан — свое, у нас — свое. Урбану стоило бы заглянуть в Коран, чтобы узнать ответ на свой вопрос, ибо там сказано: есть страны дар-аль-ислам, то есть страны, где должны царить мир и покой, а есть страны дар-аль-хард — страны войны!

— Но христианский мир велик, — заметил внимательно слушавший Джакомо. — Он простирается от знойных пустынь до вечных льдов. И Папе далеко не безразлично, куда захочет обратить свой воинственный взор повелитель турок.

Джакомо посмотрел прямо в глаза хозяина, как бы призывая его к полной откровенности, но Фасих-бей отвел свой взгляд в сторону.

— Разве не одинакова боль, когда обрежешь любой палец? — ворчливо ответил он. — Главному имаму христиан следует беспокоиться о судьбе любой из стран вашего мира. Иначе, какой же он пастырь?

Гость сделал вид, что не заметил язвительного намека, и постарался скрыть досаду за чарующей улыбкой. Хитрый старикашка наверняка просто дразнит его, понуждая открыто высказать тайные мысли. Но не скажешь же ему — брось прикидываться бестолковым! Ты прекрасно понимаешь, чего от тебя хотят! Нет, долгие годы, проведенные бывшим кизлярагасси при дворе султана, приучили его постоянно плести словесную паутину, искусно скрывая истинный смысл сказанного. Он слишком часто видел, как болтуны попадали в руки палачей, днем и ночью дежуривших в мраморном портике, куда вела одна из дверей тронной залы.

Видно, придется проглотить обидный выпад, попробовать зайти с другой стороны.

— Среди христиан так же нет единства, как и среди мусульман, — осторожно начал Джакомо. — И многие народы не признают Папу Урбана своим верховным пастырем.

— Да, я слышал об этом, — ухмыльнулся евнух. — Ересь всегда найдет, где свить себе гнездо. Но какое дело султану до распрей между неверными?

— Думаю, что повелителя Порты могут заинтересовать земли северных славян, — немного понизил голос Белометти — Католический мир еще не забыл о временах крестовых походов и готов объединиться по слову Папы, чтобы противостоять исламу. А у православных славян нет папы, способного повелевать цезарями и народами

— Любопытная мысль, — покосился на него бей. — Но вся беда в том, что такой недостойный старик, как я, не может советовать повелителю, с кем ему воевать, а с кем жить в мире.

Фасих горестно вздохнул, отошел к окну. Джакомо последовал за ним и вкрадчиво сказал:

— Все меняется. Тот, кто сегодня пребывает в тени и забвении, завтра может достичь сияющих вершин. И тогда его голос будет иметь решающее значение.

— Что же тогда должен провозгласить этот достойный человек? — не оборачиваясь, спросил евнух.

— Призвать к походу на северо-восток, отвоеванию Азова и тайному союзу с Папой.

"Наконец-то, — с облегчением подумал Фасих-бей. — А мне уж показалось, что ты никогда не разродишься… "

Глядя на верхушки деревьев в саду, евнух заговорил о трудностях, переживаемых империей Медленно роняя слова, он то и дело покачивал головой: нужна железная рука, честный, неподкупный и богобоязненный человек, ставящий интересы Порты превыше всего. А сейчас такого человека нет! Поэтому открыто попирается шариат и льется кровь единоверцев.

— Славяне! — Евнух сжал кулак и стукнул по решетке окна. — Они вечно бунтуют и строят заговоры, расшатывают трон. А султан не хочет войны с Московией, считая, что это ослабит империю.

— Неужели нет никаких средств повлиять на него? — заговорщически прошептал гость.

— Дурной нрав выходит из тела только после смерти, — обернувшись, ответил старой пословицей хозяин.

"Надо ждать перемен, — увидев его перекошенное злобой лицо, понял Джакомо. — И очень скоро! Если старик дорвется до власти, вновь попав во дворец Топкапы, и получит, печать султана, став великим визирем, то либо я буду в небывалом фаворе, либо мое имя в тот же день назовут среди тех, кого следует немедленно казнить".

— Вы не правы, уважаемый, — поклонился Джакомо. — Необходимый империи человек есть—это вы!

— Падишах повелел мне удалиться от дел, а неповиновение его воле равносильно богохульству. Так сказано пророком.

— Но он сказал и о том, что бездействие — удел животных и мертвецов, — тонко улыбнулся итальянец. — А вы живы!

— Все в воле Аллаха! — Фасих молитвенно поднял руки, но тут же резко опустил их и, сгорбившись, пошаркал к дивану. Уселся и, перебирая сухими пальцами янтарные зерна четок, хитро прищурился на гостя: — Могу я попросить о небольшой услуге?

— Я весь в вашем распоряжении, — снова поклонился Джакомо.

— К разговору о тайном союзе с главным имамом христиан, которого вы именуете Папой, мы вернемся несколько позже, а сейчас меня интересует, нет ли у вас на примете достаточно ловкого человека, которого здесь никто не знает?

— Пожалуй, найдется, — усмехнулся Белометти и сразу вспомнил о Гравино. — Но позвольте спросить: зачем он вам?

— У меня в руках оказался кончик ниточки, держась за который можно добраться до заговорщиков, умышляющих зло против трона, — важно ответил евнух.

— И вы хотите?..

— Не будем торопиться, — засмеялся Фасих-бей и выставил перед собой ладони, как бы призывая гостя держаться на почтительном расстоянии от его тайн. — Ваш человек знает турецкий?

— Он говорит на языках всех народов Средиземноморья. Я готов предоставить его в ваше распоряжение когда угодно.

Итальянец представил, как вытянется постная рожа Гравино, когда тот узнает, что ему предстоит, и мысленно похвалил себя за сообразительность. Он сразу убьет двух зайцев: избавится от соглядатая отца Паоло и окажет услугу Фасих-бею. Что будет с Гравино, его совершенно не интересовало — раз иезуит разрешил использовать шпиона по собственному усмотрению, он так и поступит.

— Мало того, — добавил Джакомо. — Он отличный шпион.

— Прекрасно! — Евнух хлопнул в ладоши, и в зал вошли двое.

Белометти обернулся на звук их шагов и увидел толстяка с необъятным чревом, задравшим его халат, как у беременной женщины. Рядом с ним почти терялся сухощавый смуглый человек среднего роста в скромном темном костюме турецкого покроя.

— Это Джафар и Али. — Старик указал сначала на толстяка, потом на смуглолицего. — Вечером передайте им вашего человека. Они знают, что делать. Идите!

Повинуясь хозяину, Джафар и Али исчезли. Фасих-бей встал, обнял итальянца за плечи и заглянул ему в лицо:

— Помните, я сказал, что берущий щедрее, ибо он возвращает?

— Стоит ли вспоминать о пустяке?

— Нет, нет! Настала пора платить долги вежливости. Я приготовил для дорогого гостя дом, полный преданных слуг. Это мой подарок, и я не желаю слушать никаких возражений! Уютное местечко. Там не хватает только красивых наложниц, но об этом мы тоже позаботимся.

— Еще и наложницы? — засмеялся Белометти. — Не слишком ли я буду злоупотреблять вашей щедростью?

— Э-э, поэт сказал: бери чаще новую жену, чтобы для тебя всегда длилась весна. Новый дом, новая женщина! Старый календарь не годится для нового года! Надень куртку и шаровары, повяжи на голову чалму, повесь на пояс саблю. Кто тогда скажет, что ты не турок? Наслаждайся жизнью, пока молод. Старый Фасих умеет ценить дружбу и не любит оставаться в долгу… Пошли, нас ждет восхитительный обед.

Турок взял гостя под руку и повел в смежную комнату. Он был доволен: все произошло именно так, как он хотел. Мало того, в решительный час он теперь сможет бросить на колеблющуюся чашу весов возможность тайного сговора с Папой против московитов и тем самым склонить ее в свою сторону. Ведь потеря Азова у всех как ячмень на глазу! Но не стоит торопиться. Всему свое время, а Фасих-бей умел ждать.

Старый евнух сделал поистине царский подарок: Джакомо убедился в этом, приехав осмотреть дом. Участок был обнесен достаточно высокой, сложенной из камня стеной, за которой шумел тенистый сад. Внутрь можно было попасть через калитку, врезанную в высокие глухие ворота. Эти ворота и калитка, укрепленные коваными полосами, невольно навевали мысли о крепости или тюрьме. Как будто здешние обитатели приготовились выдержать осаду или охранять тайного узника. А вдруг именно так оно и есть?

Белометти постучал в калитку. Она открылась, и появился рослый турок с огромными черными усами, больше похожий на свирепого янычара, чем на привратника. За поясом у него торчали длинноствольный пистолет и внушительных размеров ятаган. Услышав имя Фасих-бея, привратник низко поклонился и распахнул калитку. Венецианец шагнул за порог и очутился в райском уголке.

Вокруг благоухали розы. Красные, розовые, желтые, белые, они наполняли воздух сладким ароматом, роняли нежные лепестки на мозаичные дорожки сада и в голубоватую воду мраморного бассейна. Тихо журчал фонтан, в глубине бассейна мелькали диковинные рыбы.

Кроны стройных чинар бросали на дорожки причудливое кружево тени. Густые кусты манили прохладой, скрывая в своей зелени скамьи из белого мрамора. Хотелось присесть там, забыть обо всем. Белометти с трудом оторвался от созерцания этого великолепия и направился к дому. Белое двухэтажное здание под черепичной крышей ему сразу понравилось: широкая веранда, опоясывающая нижний этаж, высокие закрытые ажурными решетками окна и даже прилепившееся у водостока ласточкино гнездо. Все это чем-то неуловимо напоминало виллы юга Италии.

Услышав призывный клич привратника, на крыльцо высыпала челядь — довольно молодые крепкие люди. Кланяясь, они представились новому хозяину: повар, садовник, помощник садовника, управитель и двое слуг. Последние были похожи на тех борцов, которые, потешая праздную публику, ломают друг другу шеи на базарной площади.

"Эти семеро должны сторожить меня здесь, — поднимаясь по ступеням крыльца, подумал венецианец. — Ну что ж, осмотрим клетку".

Войдя в дом, он миновал темноватую, но чистую прихожую и попал в большую гостиную, выходившую окнами в сад. Пол устилал пушистый ковер, в простенках между окнами стояли низкие мягкие диваны с бархатными покрывалами. Была здесь деревянная лестница, ведущая наверх, и отсюда же можно было попасть в левое и правое крыло здания. Управитель предупредительно открывал перед новым хозяином двери и почтительно шептал, давая объяснения:

— Здесь кухня… Тут помещение для слуг. Это комната для приема гостей.

Джакомо ненадолго задержался, разглядывая развешанные по стенам кривые сабли и ятаганы. Хищно изогнутые, отливавшие синеватым муаром старинные клинки тускло блестели на фоне ярко-красного ковра. Оружие было дорогое и остро наточенное. Для чего у старого евнуха здесь целый арсенал? Только ли для украшения стен?

Поднявшись наверх, Джакомо продолжил осмотр. С каждым шагом он все больше и больше убеждался, что Фасих-бей постарался на славу, предусмотрел практически все, вплоть до убранства комнат женской половины. Наверно, он не зря заводил разговор о наложницах и в скором времени нужно ждать появления прелестных одалисок?

Вновь спустившись вниз, Белометти осмотрел подвал — прохладное сумрачное помещение со сводчатым потолком, разделенное каменными перегородками. Там хранились съестные припасы, разная рухлядь и необходимый садовникам инвентарь. Заключив осмотр, венецианец отпустил слуг. Оставшись один, он отстегнул шпагу и сел на диван, подсунув под спину мягкие подушки.

Итак, хитрый Фасих-бей открыл перед птичкой, залетевшей из-за моря, дверцу золоченой клетки. Роскошный сад, фонтан, большой дом, прекрасные ковры, старинное оружие и даже книги. Правда, они на арабском языке, но странно было бы найти здесь Апулея или Данте. Впрочем, можно ли заранее предугадать, какими возможностями располагает евнух?

Нет сомнений, этот подарок сродни троянскому коню: недоверчивый старик желает, чтобы чужестранец постоянно находился под присмотром его людей, которые будут доносить ему о каждом шаге и вздохе Джакомо, тайком рыться в его вещах и просматривать бумаги. А при необходимости евнух захлопнет дверцу клетки, не позволит птичке упорхнуть. Дом окружен высокой каменной стеной, ворота — как в крепости, слуги наверняка хорошо владеют оружием и преданы своему истинному хозяину душой и телом. В зависимости от желаний Фасих-бея эти люди могут быть либо верной охраной его гостя, либо бдительными тюремщиками, и тогда венецианец окажется в полной изоляции, как пророк Иона во чреве кита. Пока евнух не решил сделать гостя своим пленником, синьор Джакомо сможет пользоваться полной свободой, уходить и возвращаться когда ему вздумается. Как долго это будет продолжаться и зачем он понадобился Фасиху? В ответе на этот вопрос скрыт ключ ко многим тайнам старика.

Что делать? Рассыпаться в благодарностях и, сославшись на различные надуманные причины, отказаться от подарка? Вернуться к Рибейре, сидеть с ним по вечерам за картами, потягивать вино из высоких бокалов и болтать о всякой чепухе? Тем более Гравино уже отправился неизвестно куда, вместе с толстым Джафаром и поджарым Али, и теперь не сможет подслушивать вечерние беседы итальянца с португальцем.

Интересно, зачем шпион понадобился Фасих-бею? В какие тайные дела он окажется замешанным, уцелеет ли его голова? Или евнух сделал очередной хитрый ход, чтобы оставить Джакомо без поддержки? Рибейра не в счет: он так врос в местные дела, так в них впутался, что готов сделать все, что прикажут турки, лишь бы не лишиться доходов, — Белометти, не теряя времени даром, успел выяснить финансовое положение португальца и больше не питал в отношении его никаких иллюзий.

Ладно, предположим, он откажется от подарка старого евнуха. И что последует за этим? Скорее всего, охлаждение отношений и в самом скором времени — окончательный разрыв. Фасих-бею зачем-то надо, чтобы Джакомо жил в этом доме, он связывает с его пребыванием здесь только ему известные планы. Но какие? Опять все та же загадка!

Хорошо, зайдем с другого конца: почему старик не стал продолжать разговор о тайном союзе с Папой против московитов? Ведь он явно заинтересовался предложением: не смог скрыть блеска в глазах, его руки невольно начали быстрее перебирать зерна четок, а на щеках выступил слабый румянец. Джакомо ждал, что Фасих вернется к этой теме за обедом, но тот беспечно болтал о лошадях, пересказывал набившие оскомину столичные сплетни и вообще вел себя так, словно начисто забыл о недавней откровенной беседе.

Как его перекосило при упоминании султана Мурада, как зло он бросил, что дурной нрав выходит из тела только после смерти! Если донесут, за такие слова можно поплатиться головой: у падишахов короткая расправа с недовольными, а с врагами тем более. Не здесь ли таится разгадка?

Подумав, Белометти решил, что вскоре нужно ждать серьезных перемен. Логично предположить, что Фасих-бей — один из заговорщиков, желающих сместить Мурада и посадить на трон его брата Ибрагима. Со сменой султана должна закончиться и опала евнуха. Но ограничатся ли этим притязания властолюбивого и алчного старика? Как умиленно он внимал неприкрытой лести и как пыжился, когда услышал, что именно он и есть тот самый неподкупный, мудрый и богобоязненный человек, который будет заботиться о благе империи больше, чем о собственней жизни! О чем мечтает евнух: о должности великого визиря, хранителя печати султана или о троне?!

Белометти, не в силах сдержать волнение, вскочил и заметался по комнате. Вот он, заветный ключ, вот она, разгадка тайны Фасих-бея! Вот куда метит желчный скопец — жаждет взять в свои костлявые руки всю полноту власти в огромной империи!

Зачем Фасих-бей хочет спрятать его в этом особняке? Ответ напрашивался сам собой. Приход евнуха к власти будет означать новую войну: турки немедленно начнут осаду Азова и вместе с ордами крымских татар хлынут на земли московитов. Тут и понадобится тайный посланец Римского Папы, чтобы вести переговоры о заключении союза. Поэтому он должен быть всегда под рукой, как один из козырей в колоде Фасих-бея. Но это в случае удачи заговора, а если он потерпит неудачу?

Тогда преданные Фасих-бею слуги просто прирежут итальянца, чтобы он никогда и никому не мог ничего рассказать! Поэтому хитрый евнух открыл дверцу золоченой клетки и ждет, влетит в нее заморская птичка или нет? Если она решится жить в клетке, он будет уверен, что в любой момент может свернуть ей шею, и станет более откровенным. А если нет, то ни о каком доверии не может быть и речи! Понимай так: или ты идешь со мной до конца, поставив на кон собственную жизнь, или…

— Ну, это мы еще посмотрим, — процедил Белометти.

Рисковать головой ему не хотелось. Ах, премудрый наставник, отец Паоло! Какую же свинью ты подложил своему любимцу, отправив его с тайной миссией в Константинополь. Что бы ты сам делал, оказавшись в, западне у коварного Фасих-бея?

Джакомо взял с дивана шпагу и медленно поднялся по лестнице в спальню. На пороге он остановился, с изумлением глядя на кровать — там лежал красивый турецкий костюм. Белоснежная чалма с рубиновым аграфом, шелковая рубашка, вышитая золотом, бордовая куртка и шаровары из прекрасного синего сукна. Рядом лежала сабля в бархатных ножнах и кинжал с золоченой рукоятью. Поверх одежды была небрежно брошена пестрая шаль, которую турки обычно использовали вместо пояса. Евнух сыплет залетевшей в клетку птичке вкусные зернышки?

Впрочем, стоит ли заранее предаваться унынию? Наверняка заговорщики начнут действовать не сегодня и не завтра, так что есть время, чтобы принять меры предосторожности. Тогда и посмотрим, кто у кого окажется на крючке, и кто в конечном итоге попадет в западню! Смешно надеяться одним мановением руки начать войну между двумя огромными странами, даже если они в напряженных отношениях и одна готова напасть на другую. Нет, это дело долгое и весьма опасное. Поэтому нечего сетовать на риск и злиться на пославшего его сюда тощего иезуита Веселее, синьор Джакомо, все еще только начинается! И чем тернистее путь, тем слаще победа. Решено, он остается!

Остаток дня ушел на переселение. Узнав, что Белометти переезжает, Рибейра всплеснул руками и вытаращил глаза:

— Синьор! А как же переписка с Римом?

— Мы будем видеться почти каждый день, — успокоил его Джакомо.

— Надеюсь, вы хорошо подумали, прежде чем согласились принять подарок евнуха? — обиженно поджал губы португалец.

— Конечно, я скрупулезно взвесил все "за" и "против". Если у вас есть серьезные возражения против моего переезда, я готов их выслушать.

— Да нет… Просто не нравится мне все это. — Уголки губ Рибейры печально опустились, и лицо стало удивительно похожим на древнегреческую трагическую маску.

— Ну что вы, сеньор Рибейра! Вы же сами присоветовали мне сблизиться с Фасих-беем.

— Честно говоря, я иногда сожалею об этом, — в порыве неожиданной откровенности заявил португалец. — Может быть, стоит еще хорошенько подумать, найти иные пути, не связываясь с этим… Будьте осторожны, Джакомо!

— Благодарю за совет, — улыбнулся венецианец. Устраиваясь на новом месте, он первым делом зарядил пистолеты и спрятал их под подушку, потом повесил в изголовье кровати свою длинную шпагу и полученную в подарок саблю. Рибейра прав, надо быть предельно осторожным. Закончив эти приготовления, венецианец взял под мышку небольшой бочонок с вином и спустился в комнату челяди.

Слуги ужинали, расположившись вокруг огромного подноса, заменявшего им стол. Поджав ноги, они сидели на ковре и, весело переговариваясь, руками отправляли в рот куски жареной баранины и вареные овощи. Увидев хозяина, все вскочили и склонились в поклоне. Белометти поставил бочонок рядом с подносом и улыбнулся.

— Я принес вам угощение: на моей родине всегда справляют новоселье. Выпейте за мое здоровье и благополучие дома.

— Не обижайтесь, эфенди, но правоверным нельзя пить вино. — Управляющий заискивающе посмотрел ему в глаза.

— Разве это вино! — удивился венецианец. — Здесь просто чуть забродивший сок винограда, сладкий и душистый. Попробуйте — и убедитесь сами. Даже падишах не отказался бы от него.

При упоминании падишаха лица слуг немного оживились, но управляющий опять возразил:

— Не сердитесь, эфенди! Если сок забродил, то пить его грех.

— А вы прикройте чаши ладонями, и с небес ничего не будет видно, — посоветовал Джакомо. Он был уверен, что еще не успеет подняться наверх, как из бочонка уже будет выбита пробка и хмельной напиток потечет сначала в чаши, а потом в желудки слуг.

Вернувшись в спальню, Белометти, не раздеваясь, улегся на постель и взял в руки томик какого-то французского поэта, купленный по случаю еще в Риме. Лениво скользя глазами по строчкам рыцарских баллад, он терпеливо ждал, прислушиваясь к тому, что делается внизу. Вскоре там послышались неуверенные шаги, потом кто-то громко рассмеялся, несколько раз хлопнула дверь, и все затихло. Выждав еще несколько минут, Джакомо встал, засунул за пояс пистолет и кинжал и неслышно вышел на лестницу.

У ее подножия, растянувшись на ковре, похрапывал похожий на борца слуга. Положив ему на живот голову, уютно устроился управляющий. Он сладко причмокивал во сне губами и ласково обнимал толстую ляжку борца. В другое время эта картина заставила бы венецианца расхохотаться, но сейчас ему было не до смеха. Быстро сбежав по ступенькам, он сильно пнул ногой слугу. В ответ тот промычал нечто нечленораздельное и опять захрапел. Управляющий тоже не проснулся, даже когда его кольнули острием кинжала.

Повар лежал в комнате слуг, рядом с блюдом: свернувшись калачиком, он тихо посапывал и не реагировал ни на окрики, ни на подзатыльники. Так, а где садовник, его помощник и привратник? Да, еще нужно найти и второго борца.

Рядом с поваром валялся бочонок. Джакомо поднял его и встряхнул — осталась ли хоть капле вина? Нет, бочонок был пуст, словно его вылизали изнутри. Отлично! Если они все отведали угощения, то проспят сном праведников до утра, а потом не смогут вспомнить, что с ними приключилось: снотворное, подсыпанное в вино, было неоднократно опробовано и еще ни разу не подводило.

Остальные четверо нашлись в прихожей. Видимо, они хотели выбраться на свежий воздух, но зелье свалило их друг на друга у дверей. Это обрадовало нового хозяина дома — ночная прохлада могла помочь слугам прийти в себя, а теперь не придется их затаскивать обратно, — пусть спят, они тоже заслужили отдых. Зато в эту ночь Белометти станет действительно полноправным и единственным хозяином в доме, и никто не сможет помешать ему спокойно осмотреть его.

Он взял свечу и начал методично проверять комнату за комнатой, отыскивая скрытые отдушины, через которые можно услышать, что говорят в других помещениях. Слуховые трубы обнаружились в его спальне, комнатах для гостей, на женской половине и в большой гостиной. Это следовало иметь в виду, принимая посетителей. Конечно, если ему будет позволено их принимать.

Выйдя в сад, он обошел ограду усадьбы: начинаясь у ворот, вдоль стены тянулась хорошо протоптанная узкая тропинка. Видимо, усатый сторож ходил по ней дозором. Около ограды все деревья и кусты были вырублены, чтобы никто не мог спрятаться, подкараулить привратника и внезапно напасть на него. Вопреки ожиданиям венецианца, не нашлось ни вторых ворот, ни потайной калитки. Для поспешного отступления оставался единственный путь — через высокую стену. Но влезть на нее без лестницы оказалось непросто, Джакомо убедился в этом после нескольких бесплодных попыток. Но даже если удастся быстро преодолеть препятствие, то куда бежать? Позади усадьбы обширный пустырь, с обеих сторон — имения других турок, а ворота выходят на улицу, один конец которой упирается в Босфор, а другой выводит к шумным кварталам. Действительно западня! Не станешь же каждый вечер накачивать слуг вином со снотворным, чтобы спокойно провести ночь? А что делать, когда, по приказу Фасих-бея, тебя перестанут выпускать за ворота? Нет, непременно надо отыскать надежный путь отступления, которым можно было бы воспользоваться в любой момент.

Перешагнув через валявшихся в прихожей челядинцев, он вновь начал осматривать комнаты, надеясь отыскать потайные ходы. Но тщетно: дом был сложен из плотно пригнанных обтесанных камней. И кроме слуховых труб, они в себе ничего не скрывали.

На кухне Джакомо подкрепился куском холодной жареной баранины и лепешкой. Потом спустился в подвал — вдруг там повезет? Он зажег фонарь и начал сдвигать старые, покрытые пылью тяжелые сундуки, переставлять огромные глиняные кувшины, расшвыривать ненужный хлам. Переходил из одной каморки в другую, простукивал стены и пол, дергал и вертел железные кольца, вмурованные в камень кладки. Он давно перестал обращать внимание на грязь и паутину, забыл об испачканном камзоле и обломанных ногтях. Уходило драгоценное время, и надо было торопиться — скоро рассветет.

Мысленно он уже не раз жестоко укорил себя. Глупец! Сначала надо было найти выход из клетки и только потом лезть в нее, на радость старому евнуху! А он понадеялся на свою удачливость и опрометчиво позволил заманить себя в западню, из которой нет запасного выхода. Что делать? Потребовать немедленно вернуть Гравино, чтобы в случае опасности пожертвовать шпионом отца Паоло? Но вернут ли его толстый Джафар и тощий Али? Кто, кроме них да старого бея, знает, где теперь невозмутимый обжора? Ему уже вполне могли перерезать горло, но в ответ на твою просьбу с ехидной улыбочкой сообщат, что Гравино далеко от турецких берегов и вернуть его нет никакой возможности Действительно, если человека убили, то как его вернуть?

Чертыхаясь сквозь зубы, венецианец сдвинул очередной сундук и глазам не поверил: в аккуратной каменной кладке пола темнел квадрат деревянного люка. Неужели удача не покинула его, и счастливая звезда Джакомо дель Белометти указывает путь к спасению?

Стукнув каблуком по крышке люка, он настороженно прислушался. Нет сомнений, внизу пустота. Но, может, это всего лишь погреб или ниша, устроенная в полу для каких-нибудь хозяйственных надобностей? Надо поскорее проверить. Он ухватился за кольцо в крышке люка и рванул его, что было сил. Старое дерево недовольно заскрипело, крышка откинулась, и открылся черный провал, из которого потянуло сырым холодом склепа. Что это — погреб, подземный ход или просто яма? Джакомо встал на колени и заглянул в дыру, но ничего не увидел, кроме чернильной темноты. Тогда он быстро отыскал веревку, привязал к ней фонарь и спустил его в люк. Мутное пятно света легло на неровные каменные стены и выхватило из мрака щербатый пол. До него было не так уж далеко. Пожалуй, надо спуститься и поглядеть, что скрывается во мраке.

Подгоняемый нетерпением, Белометти привязал веревку к вбитому в стену железному крюку. Ее свободный конец он обвязал под мышками вокруг груди и осторожно спустился в люк. Подняв фонарь над головой, он увидел, что стоит в длинной и узкой каменной галерее. Но куда она ведет и есть ли из нее выход на поверхность? Веревка была достаточно длинная, и он решил сначала обследовать левый рукав галереи. Опасаясь провалиться в яму или попасть ногой в трещину, Джакомо потихоньку двинулся вперед, освещая дорогу фонарем. Однако через десяток шагов наткнулся на монолитную каменную стену. С одного взгляда он убедился, что стена создана самой природой, а не построена людьми. Пришлось вернуться.

Не слишком ли рано он возблагодарил свою счастливую звезду? Если из галереи нет выхода, придется признать, что скопец обыграл тебя по всем статьям, и либо полностью подчиниться его воле, либо выйти из игры. Но как после этого предстать перед отцом Паоло? Иезуиты не простят поражения.

Десять шагов… пятнадцать… двадцать и… веревка не пускала дальше! Фонарь тоже подвел: масло в нем почти выгорело, маленький язычок пламени слабел на глазах. Джакомо выбрался в подвал, нашел свечи, прихватил еще один моток веревки и вернулся в подземелье. Удлинил веревку и, прикрывая ладонью колеблющийся огонек свечи, двинулся по правому рукаву: он твердо решил этой же ночью проверить, есть ли выход из подземной галереи.

Внезапно рукав раздвоился. После некоторых колебаний венецианец свернул в правое ответвление, надеясь, что не заблудится, держась за привязанную к поясу веревку. Считая шаги, он опасливо поглядывал на темные провалы ниш в стенах галереи — непривычная обстановка лишала уверенности, словно молчаливые камни незаметно, капля за каплей, высасывали из него всю храбрость, заставляя сердце тоскливо сжиматься от непонятного страха.

— Преисподняя, — шептал он, стараясь унять нервную дрожь.

Следуя за поворотами хода, Белометти очутился у новой развилки. И тут его внимание привлекла какая-то полоса, неровно проведенная по каменному полу. Он наклонился, разглядывая ее в неверном свете огарка. Да это же его веревка! Выходит, он сбился с пути и сделал круг, приняв продолжение рукава галереи за очередную нишу. Джакомо поднял свечу и закоптил свод правого хода, чтобы опять не свернуть туда в следующий раз, потом отвязал веревку и долго вытягивал ее, сматывая в кольцо. Наконец двинулся дальше, теперь уже по левому проходу.

Куда он его приведет и, главное, когда? Галерея то сужается, то вновь становится шире, и временами кажется, что она никогда не закончится: так и будешь шагать, разматывая веревку и зажигая одну свечу от огарка другой, тщетно надеясь когда-нибудь опять оказаться на поверхности. Но ведь кто-то же прорубил в толще камня эти ходы?

Заглянув из любопытства в одну из ниш, Джакомо увидел лежавший на кучке щебня скелет небольшого зверька — скорее всего кошки или собачонки. Кости давно истлели и готовы были рассыпаться в прах от малейшего дуновения. Сколько они здесь пролежали? Не исключено, что несчастный зверек, на свою беду забежавший в подземный ход, был современником последних византийских императоров. И тут же мелькнула паническая мысль: а вдруг воздух здесь наполнен ядовитыми испарениями, не имеющими запаха? Тогда, обнаружив его скелет спустя множество столетий, кто-то будет гадать, какая нужда завела сюда бедолагу? Ну нет, пока есть возможность — вперед!

Венецианец прошел еще несколько шагов и остановился перед новой развилкой. Господи, ну сколько еще здесь блуждать?! Свечи на исходе, веревка скоро закончится, а наверху, наверное, уже занимается утренняя заря. Больше половины ночи он провёл под землей, но ничего не нашел: проклятые духи подземелья словно издеваются над ним, то заставляя ходить по кругу, то подсовывая все новые и новые развилки. Все, баста!

Он уже хотел повернуть назад, когда огонек свечи в его руке неожиданно заплясал и отклонился, как будто на него кто-то дунул из темноты. Сквозняк? Но если есть тяга свежего воздуха, значит, там выход?! Белометти начал водить перед собой свечой, стараясь поймать поток воздуха. Оказалось, что он идет из ниши в стене, и Джакомо решительно полез в нее: будь что будет, он устал от неизвестности. Пробираться ему пришлось согнувшись в три погибели, и все время преследовал страх, что вот-вот его завалит, заживо похоронив в этой кротовой норе.

О Боже! Что это? Свеча потухла, и в лицо пахнуло сырым ветром. Он рванулся вперед, и его вытянутые руки наткнулись на спутанный клубок каких-то грязных, перемешанных с землей и песком жестких веревок. До ушей донесся неумолчный мерный рокот. Но поток свежего воздуха становился все сильнее и сильнее. Да это же не веревки, а корни куста или дерева, а рокочет, ударяя волнами о камни, морской прибой! Ну, еще немного! Раздвинув свисавшие корни, он просунул в образовавшееся отверстие голову и радостно захохотал: спасен!

Небольшое усилие — и Джакомо очутился на береговом откосе. Внизу пенились волны, справа был пустынный берег, поросший густым кустарником, а слева угадывалась в предутренней дымке изогнутая линия набережной Константинополя. На востоке уже появилась жемчужно-розовая полоска зари Следовало торопиться.

Белометти оглянулся. Темную дыру входа в катакомбы, как занавесом, закрывали спутанные корни кустов диких роз Прекрасно, он крепко запомнит это место. А теперь, хочешь не хочешь, придется снова лезть под землю…

Возвращаясь, он пометил заветную нишу, закоптив над входом в нее отметку в виде креста. Оставшиеся свечи аккуратно сложил у стены галереи: они еще могут пригодиться. Обратно к люку он почти бежал, на ходу сматывая веревку. Ухватившись за нее, влез в подвал, захлопнул деревянную крышку и задвинул ее сундуком. Сегодня же надо будет проверить, известно ли слугам и самому Фасих-бею о тайне подземелья. Если да, то придется все начинать сначала, но если нет…

Прокравшись в спальню мимо все еще бесчувственных слуг, Джакомо тщательно вычистил одежду и лег в постель, не забыв изнутри запереть дверь. Сейчас он нуждался в отдыхе.

Проснулся венецианец около полудня. Судя по доносившимся снизу звукам, слуги тоже поднялись и теперь ползали по дому, как ленивые осенние мухи. Завтрак подал один из "борцов" — глаза у него припухли, а лицо сильно отекло. Видимо, он мучился от головной боли, но крепился, стараясь не подать вида.

— Позови управляющего, — приказал ему Белометти.

Через несколько минут тот пришел. Выглядел он не лучше слуги.

— Слушаю, эфенди.

— Я решил перестроить дом, — огорошил его Джакомо. Внимательно наблюдая за управляющим, он отметил, что при этом известии его лицо не потеряло сонливого выражения.

— Да, эфенди.

— Мои комнаты будут внизу, в левом крыле. Под ними устроим винный погреб в подвале, а наверху расширим женскую половину. Гостиную и правое крыло трогать не нужно… Хотя лучше сделаем так: оружейную расположим в большой гостиной, а из нее прорубим дверь ко мне. Распорядитесь.

— Хорошо, эфенди, — поклонился управляющий.

Отпустив его, Белометти подумал, что сегодня же о замыслах перепланировки дома станет известно Фасих-бею. Теперь все зависит от того, как к этому отнесется хитрый старик.

На следующий день в ворота усадьбы въехали телеги с камнями. Увидев их из окна своей комнаты, Джакомо понял: он выиграл! Фасих-бей не знал тайны подземных галерей.

Сухоборец прочел послание Паршина, взял лежавший на краю стола острый нож, расправил полоску пергамента и начал тщательно скоблить ее, превращая закорючки тайнописи в тонкий порошок. Вскоре пергамент был чист: тайнопись стала прахом, и теперь никто не в силах вновь собрать его и прочесть письмо. Но содержание его крепко отпечаталось в памяти Бажена: Москва просит сделать все, чтобы сохранить мир!

Да, Азов сейчас для османов, словно чирей на интересном месте: как ни повернись, все время не дает покоя, начнешь выдавливать — искры из глаз, но и терпеть мочи нет. Кто знает, захотят ли они ждать, пока этот чирей сам прорвется, или все-таки дойдут до края и выдавят гнойник вместе с кровью? Ох, и прольется кровушки, если турки пойдут под Азов и двинутся потом дальше, в пределы русской Державы. Но пока царь Михаил Феодорович раздумывает, взять Азов под свою руку или нет, Стамбул выжидает, притаившись, как зверь в засаде.

Многое будет зависеть от того, кто здесь возьмет верх. Бажен Сухоборец знал, что султан Мурад не желает войны на севере, опасаясь ослабить империю. Но сановники им недовольны, и его мать, валиде Кезем, уже сколотила новый заговор, об этом Бажену тайком шепнули надежные люди, посвященные в секреты дворца Топкапы. Сухоборцу никогда не приходилось видеть гречанку Кезем, но слышал он о ней многое.

Кезем была одной из жен покойного султана Ахмеда I и после смерти мужа сумела свалить с трона его брата, недалекого Мустафу. Интриговала валиде в пользу своего старшего сына Османа II, который и сел на трон. Но процарствовал недолго янычары перевернули котлы и убили Османа. Гречанка затаилась, а султаном опять стал Мустафа, которого она не успела уничтожить. Осознав свою ошибку, Кезем поднялась в новую атаку, и меньше чем через год трон занял другой ее сын — нынешний султан Мурад IV. Он, как и его старший брат, Осман, нарушил закон, не казнив никого из родственников мужского пола, которые могли претендовать на верховную власть. Почему Мурад так поступил, загадка. Новый падишах отправил брата Ибрагима в темницу и забыл о нем.

Теперь мать султанов — валиде Кезем — хочет видеть на троне Ибрагима, который, в отличие от Мурада, станет послушен ей. Однако Мурад по доброй воле ни за что не откажется от престола — он не глуп, жесток, отважен и воинственен. Значит, мать готовит яд или ятаган для одного сына, чтобы править за спиной другого? И эта женщина — мать?

Ладно, Бог ей судья, сейчас нужно подумать о другом: что будет, если заговор удастся? Сама Кезем не станет высовываться из-за спины Ибрагима, а начнет действовать через своих приближенных, которые займут высшие должности в империи. Среди них самые яркие и опасные фигуры — Гуссейн-паша и не так давно примкнувший к заговору Фасих-бей. Каждый из них хочет быть великим визирем и хранителем, султанской печати. Остальные удовольствуются меньшим, понимая, что им не справиться с такими противниками, и поберегут собственные головы. А набивать сундуки золотом турки умеют на любой должности.

"Вот и думай, Бажен! Умудряйся и дело государево справлять, и свою башку от меча беречь". Он горестно вздохнул, встал из-за стола и прошелся по комнате. За окнами догорал жаркий день, сад начали окутывать мягкие сумерки. Словно запутавшись в густой листве, замерцала первая звезда. Скоро сгустится темнота, смолкнет шум улиц, опустеют базарные площади, замрут беспокойные причалы, потом начнут гаснуть огни в домах, и огромный город погрузится в сон.

Бажен спустился вниз. Куприян уже проснулся и лакомился финиками.

— К Спиридону пока не ходи, — присев рядом, сказал Бажен. — Нужные вещи у него заберем без тебя. Жить будешь здесь. Одежду найду тебе поприличнее, чтобы соседи не косились.

— Ладно. С ответом к Федору кого пошлешь? Меня?

— Пока мне ему нечего ответить, — Сухоборец снова вздохнул и коротко рассказал Куприяну о положении дел.

Казак слушал, не перебивая, время от времени растирал давний рубец на груди и щурился. Когда Бажен закончил, доверительно пожаловался:

— Ноет, к погоде, наверное. — Он осторожно погладил шрам и неожиданно предложил: — Слушай, а если их это… Ну, как баранов!

Крепкие кулаки казака стукнулись друг о друга костяшками пальцев. Сухоборец засмеялся:

— Столкнуть лбами? Фасих и так ненавидит Гуссейна, и тот не остается в долгу. Но на открытую вражду они не пойдут, сейчас это им невыгодно. Вот если удастся свалить Мура да, тогда они сцепятся друг с другом.

— И кто кого придушит?

— Не знаю, я не бабка-угадка?

— Я так понимаю, — рассудил Куприян, — нам пока выгодно, чтобы Мурад остался султаном, поскольку он за Азов воевать не хочет.

— Ему просто некогда, — уточнил Важен — Его занимает Багдад.

— Пусть так. Но если у зловредной бабы Кезем основные помощники Фасих и Гуссейн, то пусть лучше грызут друг друга, чем помогают гречанке.

— У тебя все слишком просто, — усмехнулся Сухоборец. — Не станут они драться! Оба в опале, только и ждут, как бывернуться к власти. За нее они и будут бороды драть. Впрочем, Фасих-бей евнух, у него бороды нет.

— А все равно, — упрямо мотнул головой Куприян. — Пусть не сейчас, пусть потом режутся! Каждый станет к себе султанскую печать тянуть и другого лягать. До войны ли тут? Кто из них больше опасен, если станет великим визирем? Давай поглядим на них, как на простых людей: что за человек Фасих, что за человек Гуссейн? Отсюда многое можно понять.

Бажен задумался Должность великого визиря действительно оспаривают люди очень разные Хотя бы в том, что у Гуссейна большой гарем и множество детей, а Фасих лишен мужского достоинства и потому не имеет семьи. Но в этом ли дело?

У каждого из них свои слабости, свои симпатии и антипатии, но их объединяет то, что они оба — богатые турецкие царедворцы, до мозга костей убежденные в том, что единственный путь процветания империи — победоносная война. Предел их мечтаний — господство над миром. Они презирают любое проявление миролюбия, считая его лишь откровенным признаком слабости, и готовы напасть на кого угодно, немедленно начать войну, если она принесет новые земли, рабов и много дани. А если жертва ослаблена предыдущими войнами, неурожайными годами или внутренними распрями, тем лучше — надо тут же вцепиться ей в горло!

Конечно, можно попробовать купить у них мир. Но государевой казны не хватит, чтобы удовлетворить алчность турецких вельмож: придется чуть ли не ежедневно давать и сундук золота А у хана Гирея тоже руки загребущие. В конце концов, наденешь на себя ярмо жутких долгов, но войны все равно не избежишь. Получается, что никакой разницы между Фасихом и Гуссейном нет!

Однако война не начинается внезапно: турецкая армия — это сотни тысяч людей и лошадей, десятки кораблей. В один-два дня всего не подготовить. Людям нужны одежда и обувь, кораблям — паруса, галерам — весла, лошадям — седла и уздечки. Нужно отлить новые пушки и сделать к ним лафеты, а многочисленные обозы потребуют тысячи повозок. Осада Багдада истощила арсеналы Порты, и если империя задумает начать новую большую войну, неизбежно придется восполнить запасы. А война вдали от своих берегов всегда создает дополнительные трудности.

Кто лучше всех знает о приготовлениях к войне? Ремесленники. Они шьют одежду и паруса, седла и уздечки, куют сабли и пики. Стоит побывать в кварталах оружейников и суконщиков, заглянуть к шорникам и на верфи.

— Нрав Гуссейна или Фасиха большого значения не имеет, — нарушил затянувшееся молчание Бажен. — Любой из них опасен. А вот стукнуть их лбами… Погоди, я сейчас.

Сухоборец встал и быстро вышел из комнаты. Вскоре он вернулся и показал казаку железную клетку, в которой металась здоровенная крыса. Грызун злобно скалился, скреб когтями по прутьям. Он не знал, что, попав сегодня вечером в западню, стал еще одним маленьким звеном в длинной цепи различных событий, решавших судьбы войны и мира. Ему просто хотелось тяпнуть за палец державшего клетку человека и вырваться на свободу.

— Ты чего? — Куприян недоуменно поглядел на Сухоборца. — Зачем тебе эта тварь?

— Брить будем, — без тени улыбки сказал Бажен.

— Брить?

— Ну да. Накинем на лапы и шею петли, вытащим из клетки и растянем на доске. Побреем и пошлем Гуссейн-паше вместе с подметным письмом. Лучшего способа разъярить его просто нет: для турка самое страшное оскорбление — получить бритую крысу. Тащи веревки!..

Часа через два, когда уже совсем стемнело, из калитки дома Бажена неслышной тенью выскользнул оборванец. Под мышкой он держал сверток темного тряпья. Внутри свертка что-то сдавленно попискивало и скреблось.

— Тихо ты, Кезем! — Оборванец шлепнул тяжелой ладонью по свертку. — Терпи, недолго осталось.

Свободно ориентируясь в лабиринте узких улочек, он вскоре добрался до усадьбы Гуссейн-паши и постучал в ворота. Как только за ними раздались тяжелые шаги привратника, оборванец забросил свой сверток через ограду и пустился наутек.

Гуссейн-паша беседовал со своим старшим сыном Сулейманом, когда до их слуха донеслись истошные крики привратника, топот многих ног и резкий стук калитки.

— Что там? — недовольно нахмурился паша. — Неужто воры?

— Я узнаю? — немедленно предложил сын.

— Да, и побыстрее возвращайся.

Юноша выбежал из комнаты, и вскоре во дворе стало тихо. Вернулся он явно смущенным, пряча глаза.

— Мелкое происшествие, недостойное вашего внимания, — поклонился отцу Сулейман.

— Да? — подозрительно прищурился паша. — А почему ты так изменился в лице? Что ты хочешь скрыть от меня? Отвечай!

— Прошу вас, отец, не настаивайте.

— Вот как? Тогда я сам…

Гуссейн подошел к двери, хлопнул в ладоши и приказал появившемуся слуге объяснить, что случилось. Бледный слуга молча протянул ему какой-то предмет, замотанный в темное тряпье.

— Разверни, — брезгливо поморщился паша.

Дрожащей рукой слуга откинул тряпки, и Гуссейн увидел железную клетку, в которой испуганно металась большая обритая крыса. К кольцу на верху клетки было привязано запечатанное письмо.

— О! — Паша отшатнулся, словно получил сильный толчок в грудь. Его бледное лицо потемнело от гнева, а глаза налились кровью. Перекосив от злости рот, он закричал: — Сулейман! Дай письмо!

Нетерпеливо выхватив его из рук сына, он сломал печать и быстро пробежал глазами по строчкам. Потом яростно скомкал лист и швырнул на угли, ярко рдевшие в круглой железной жаровне — Гуссейн любил тепло.

Бумага съежилась, словно готовясь выпрыгнуть на пол, но тут же ярко вспыхнула. Через минуту от письма остался только ломкий черный пепел да струйка синеватого дыма, поплывшего к потолку.

— Эту гадость утопи в выгребной яме! — Паша кивнул на клетку с крысой, и слуга немедленно исчез.

Тяжело дыша и массируя рукой левую сторону груди, Гуссейн начал расхаживать из угла в угол, бормоча сквозь зубы страшные проклятия всему роду обидчика, призывая на его голову небесные и земные кары, самые ужасные болезни и несчастья. Сулейман притих в углу, боясь неосторожным словом вызвать новый приступ гнева. Но паша сам приказал ему подойти.

— Ты видел? — взяв сына под руку, почти простонал он.

— Да, отец.

— Завтра об этом узнает весь Стамбул.

— Нет, отец. Слуги будут молчать.

— Хорошо! Найди способ заткнуть им рот.

— Я сделаю все, как вы хотите. Но скажите, отец, зачем вы сожгли письмо?

Гуссейн засопел и так сжал челюсти, что на скулах вздулись желваки. Лицо исказила гримаса гнева, зубы заскрипели. Ярость готова была вновь прорваться наружу, однако паша сумел совладать с собой: незачем подавать сыну дурной пример. Гнев — плохой советчик! К тому же вспыльчивый человек мало чего сможет добиться в жизни. Он никогда не будет пользоваться благорасположением других людей, даже если воскресит мертвого. Пусть юноша учится обуздывать страсти.

— Оно могло попасть в чужие руки, — почти спокойно ответил паша. — А нам это совсем ни к чему. Теперь ты должен вооружиться терпением и настойчивостью, стать осторожным и предусмотрительным. Отбери надежных людей, пусть они превратятся в незримые тени Фасих-бея и каждый день докладывают: где он был, с кем и о чем говорил. Покупай его слуг, их родных и знакомых, лезь во все щели, подсматривай и подслушивай. Я хочу все знать об этом кастрате!

Глава 7

Сначала Бухвостов не на шутку рассердился, когда узнал, что в Крыму украли не старого знатного мурзу, а мальчишку. Пусть он родовит и сын известного ханского вельможи, но какой от него прок? Что он может знать о замыслах хана Гирея и турок, если по молодости лет проводил время на охотах и в пирах? Где были глаза питомцев отца Зосимы, или какая татарская ведьма напустила в них туману, заставив все на свете перепутать? И как быть теперь — ведь не пошлешь снова казаков к Крым утащить еще одного мурзу? По два раза кряду такое не удается!

Однако виду, что расстроен, Никита Авдеевич не подал. Только крякнул с досады и затворился в горнице, велев себя никому не беспокоить. Некоторое время он еще ворчал себе под нос что-то о сопляках, которым нельзя доверить серьезного дела, и старых дурнях, которые их пестуют, но гнев быстро осел на дно души, уступив место надежде: что Господь ни сделает, все к лучшему. И не дано смертному заранее ухватить слабой своей мыслью глубину провидения, отдавшего в руки лихих казачков не старого Алтын-каргу, а его наследника.

Надо как следует раскинуть мозгами и повернуть все к государевой выгоде. Вести идут быстро — гонцы летят сломя голову, не зная сна и отдыха, поспевая лишь сменить лошадей, а татарчонка будут везти долго, есть время подготовиться к встрече. Главное, молодого мурзу привезли в Азов, а там уже проще…

День догорал, начало смеркаться, по углам горницы легли серые тени. Под образами в красном углу яркой точкой редел огонек неугасимой лампады, бросая желтоватые блики на золоченые ризы старинных икон. Поглядев на них, Никита Авдеевич вдруг радостно рассмеялся, бухнулся перед образами на колени и осенил себя крестным знамением: надоумил Господь! Дал бы теперь сил и разума свершить все, как задумано!

Зря он гневался на питомцев отца Зосимы, зря ругал их последними словами, — напротив, они, сами того не ведая, сделали ему неоценимый подарок! С Божьей помощью Бухвостов будет мудрым, аки змий, хитрым, как лиса, и терпеливым, как девка-кружевница, которая день за днем, не разгибая спины, плетет замысловатые узоры Так и он, не жалея сил и времени, будет измышлять все новые и новые хитрости, связывая узелок с узелком. Все одно — молодому мурзе от него теперь некуда деться! Даже если старый Алтын-карга узнает, где содержат сына, и начнет переговоры о выкупе, согласиться на них или отказаться вправе только сам Никита Авдеевич. А он своего не упустит!

Конечно, многие воспротивятся его замыслу, начнут спорить и отказываться, но он их уломает. В конце концов, можно и власть употребить, а там уж как в пословице: только в горку тяжело, а под горку санки сами катятся. Ничего, уговорим, улестим, где силой, а где щедрыми посулами.

Так, а кого же позвать поглядеть на татарчонка и поговорить с ним для первого раза? Человек тут нужен смышленый, доверенный, которому потом придется в это дело по уши влезть и не отступаться. Пожалуй, лучше всех подойдет Макар Яровитов. Смекалкой его Бог не обидел, отваги ему тоже не занимать, проверен много раз в опасности и язык за зубами держит крепко, даже сильно во хмелю. Бывало, этот боярский сын вылезал невредимым из страшных передряг, словно мать его в детстве заговорила. Такой быстро поймет, что от него требуется, и пойдет хоть к черту в зубы. Вот его и позовем…

После весточки от Паршина минула почти неделя, пока довезли до Москвы пленника. Стоя у открытого окна своего терема, Никита Авдеевич увидел медленно въезжавших во двор запыленных казаков. Среди них, привязанный к седлу, устало покачивался на лошади стройный молодой человек в богатой, но грязной татарской одежде.

— Антипа! — не оборачиваясь, крикнул Бухвостов. Услышал скачущую походку горбуна и приказал: — Пошли за Яровитовым. Пусть немедля будет здесь. А магометанина отправьте на задний двор.

— Пытошную готовить? — шмыгнул носом шут

— Баню вели истопить, — криво усмехнулся Никита Авдеевич. — Да кликни Павлина Тархова, он лучше всех гостей попарит.

— Во-о-на, баню, — протянул Антипа. — По мне, так я бы его сразу к Пахому, в пытошную.

— Делай, что велят! — Бухвостов для острастки притопнул каблуком. — Может, еще и будет по тебе. Шевелись!

Горбун убежал. Дьяк еще немного постоял у окна, наблюдая, как пленника сняли с коня и поволокли через сад к другим воротам, за которыми скрывалась тайная резиденция Никиты Авдеевича. Вот у ворот появилась огромная фигура похожего на медведя стрельца Павлина Тархова, одетого в долгополый лазоревый кафтан. Павлин легко вскинул татарчонка на плечо, протиснулся в щель между приоткрывшихся створок, и ворота немедленно захлопнулись. Все! Теперь Рифат выйдет оттуда только по слову Бухвостова.

Никита Авдеевич облегчённо вздохнул и пошел вниз: чваниться ни к чему — надо приветить казачков, молвить им ласковое слово, наградить за службу подарками. Заодно расспросить: каковы дела в Азове, спокойно ли в Диком поле, какие новости доходят из Крыма и Турции? Пусть станичники на славу угостятся и отдохнут с дороги, а там и в обратный путь.

Яровитов не заставил себя ждать. Когда Бухвостов подошел к воротам своей тайной резиденции, Макар уже нетерпеливо прохаживался там, сбивая головки одуванчиков кончиком длинной плети. Из-за сдвинутой на затылок шапки на его лоб падали русые кудри, глаза озорно блестели.

— Доброго здоровья, Никита Авдеевич, — поклонился он дьяку. — Никак, привезли?

— Привезли, — важно кивнул Бухвостов.

Он стукнул тяжелым кулаком в ворота. Караульные стрельцы впустили его и Макара.

— Сейчас давить не надо, пусть созреет, — шагая по деревянным мосткам к дому, предупредил дьяк. — Отец у него в молодости отчаянный был. Если и у сынка кровь горячая, как бы промашки не вышло.

— Ну да, — засмеялся Яровитов. — Сын в отца, отец во пса, а вместе в бешеную собаку! Одно слово — ордынцы.

— А по мне, хоть бы и пес, лишь бы яйца нес, — в тон ему ответил Никита Авдеевич, пряча в бороде лукавую усмешку.

— Ой ли? — покачал головой Макар. — Как бы нам не опростоволоситься. Можно ли татарину верить?

— Увидим, — поднимаясь на крыльцо, буркнул дьяк. — Не зря говорят: корова черная, да молоко у ней белое! Вот и попробуем мурзу выдоить.

Они прошли через сени и оказались в длинной сумрачной комнате. В углу сидел на лавке пленник; его обритая голова успела обрасти короткими темно-русыми волосами. Левый рукав халата был разорван, сапоги покрыты коркой грязи. Напротив него, за столом, сидел Павлин Тархов и разглядывал красную шапку, отороченную мехом степной лисы. Зеленые камушки, вставленные вместо глаз хищницы, загадочно мерцали.

Павлин встал, степенно поклонился дьяку и Яровитову, потом прошел за спину татарина и замер. Рядом с огромным стрельцом сидевший на лавке рослый Рифат оказался заморышем. Никита Авдеевич не спеша уселся за стол, указал Макару устроиться рядом и, как бы невзначай, обронил:

— Поесть-то ему дали?

— Не хочет, — пробасил стрелец.

— Э-э, — сокрушенно покачал головой дьяк, — Ты чего же от нашего хлебушка отказываешься? Не дело!

Рифат молчал и не поднимал головы. Однако по тому, как чуть дрогнули его пальцы, как напряглись плечи, Бухвостов понял: татарчонок знает русский язык. Но захочет ли он в этом признаться? Ну, не захочет и не надо!

— Голодный сидишь? — перейдя на татарский, участливо спросил дьяк. — Отвечай!

Молодой мурза молчал. Никита Авдеевич мигнул Павлину, тот сграбастал Рифата и, как котенка, поднял над лавкой.

— Прикажешь на дыбу? — Стрелец встряхнул пленника.

— Пусти! — дернулся татарин.

Он поднял голову, и дьяк увидел его лицо — юное, красивое, но какое-то безжизненно-бледное, с потухшими глазами.

— Ну вот, а прикидывался немым, — улыбнулся Макар.

— Отпусти, — махнул рукой Бухвостов, и стрелец бросил Рифата на лавку. Тот хотел вскочить, но огромная ладонь прижала его, не позволив подняться. Татарин побледнел еще больше и задышал судорожно и часто, как вытащенная на берег рыба.

— Я не слышу, не слышу, — сдавленно просипел он. — Твои люди сильно били меня. Ударили в ухо, я ничего не слышу!

— Врешь, слышишь, — подскочил к нему дьяк, ловя ускользающий взгляд пленника. — Как про дыбу заговорили, враз услышал! Огня хочешь?

— Отец выкуп даст, — дернулся Рифат, но стрелец держал крепко. — Сколько тебе нужно?

— Много, — засмеялся Никита Авдеевич. Пленник, наконец, открыл рот! — Хватит ли у него богатства, чтоб расплатиться со мной?

— Иляс-мурза очень богат, он ничего не пожалеет. Пошли к нему своего человека, я напишу отцу.

— Хорошо, хорошо, — поощрительно улыбнулся Бухвостов. — Значит, орда не будет воевать, если мурза дает выкуп за тебя? Если война, то какой же выкуп?

— Я слышал, что будет поход, — почти простонал подавленный татарин — Но отец все сделает для меня.

— Какой поход? — гнул свое дьяк. — Куда пойдет орда?

— Под Азов. — Рифат понял, что проговорился, и зло заскрипел зубами.

Бухвостов и Яровитов многозначительно переглянулись: крымчаки не двинут конницу под Азов без ведома турецкого султана. Да и не способна одна орда, без помощи турок, взять крепость. Вернее всего, они пойдут туда вместе. Но только ли под Азов, не хлынут ли степняки и янычары на Русь?

— Когда пойдут? — снова подступился к пленнику Никита Авдеевич. Но татарин снова замкнулся, и дьяк вернулся к столу. Тяжело сел и подпер голову рукой.

— Не хочешь по-хорошему? — вкрадчиво спросил Макар. — Как же тогда переговоры о выкупе?

— Деньги будут, — презрительно скривил губы успевший немного оправиться Рифат. — Посылай гонца к мурзе.

— А если не пошлем?

— Алтын-карга великий воин, — гордо выпрямился татарин. — Он заставит тебя вернуть сына.

— Ага, — зевнув, согласился Бухвостов. — Пугала баба лешего в лесу, да сама в болоте и утопла. Чего ты перед нами хорохоришься? Ты же болдырь! Всякому известно, что сына татарина и русской презирают в орде и кличут болдырем!

— Ты!.. — Рифат хотел броситься на него, однако стрелец оказался проворнее. Он поймал татарина за руки, вывернул их назад и уперся ему коленом в спину, грозя сломать хребет. Пленник взвыл от боли, глаза его яростно сверкнули.

— Вот-вот, ожил, молодец, — равнодушно глядя на него, отметил дьяк. — Не нравится правда-то, обидно слушать?

— Ты мне за все заплатишь, — брызгал слюной Рифат. Он даже не заметил, что давно говорит с Бухвостовым на русском языке.

— Дурак! — лениво процедил Никита Авдеевич. — Ты еще не знаешь, какова может быть моя плата. Могу расплатиться огнем и кнутом, могу — дыбой и каленым железом, могу — колодкой на шею и голодом. Но могу и по-другому.

Молодой мурза обмяк и теперь понуро сидел, обхватив руками голову, словно хотел заткнуть уши и больше не слышать, что говорит этот дородный пожилой русский. О Аллах, уж лучше бы они начали его пытать и предали смерти, чем заставляют сносить оскорбления.

— Знаешь, сколько татарских вельмож отложилось от орды и стало верно служить великому государю? — продолжал Бухвостов. — Со времен Мамая мурзы переходят к нам. Даже царь Борис Годунов был потомком татарского мурзы. Что тебе орда? Рано или поздно ей придет погибель, а Русь была и будет стоять! Охота пресмыкаться перед ханом и турками? Ты же больше чем наполовину русский, чего тебе за магометанскую веру держаться? Пять раз намаз совершать, вина не пить, закон шариата соблюдать. Скажешь, зато можно иметь четыре жены? Ну и что? Отец твой с одной живет. Мы и тебе тут славную невесту найдем, а девок дворовых и так сколько хочешь, гуляй гоголем, пока сила есть. Вот давай и поговорим о другой моей плате: за все заплачу тебе сохранением жизни и почетом. Свободу дам, а государь за службу деревеньку пожалует.

Рифат смотрел на него со смешанным чувством недоверия и страха: никак не мог уловить, куда клонит хитрый русский. То он пугает огнем и дыбой, а то заводит речь о мурзах, перебежавших из орды на Москву, и обещает женить. Зачем его украли? Зачем везли через море и через всю огромную страну на далекий север? Дома отец и мать хотели найти ему русскую жену, а здесь того же хочет важный бородатый урус? Зачем, что ему от него на самом деле надо? Узнать, куда и когда пойдет в поход орда? И кто тот человек, что сидит рядом с пожилым урусом? Он значительно моложе, и у него лицо бывалого воина. В этом Рифат не мог ошибиться. Но почему второй урус почти все время молчит?

— Чего тебе от меня нужно? — прошептал сбитый с толку татарин. — Я же предложил тебе выкуп!

— У вас там все одно междоусобица, — словно не слыша его, говорил дьяк. — Ногайская орда к себе тянет, Белгородская — к себе, а Каменецкая давно на хана волком смотрит. Только и ждут, чтобы отложиться от Гирея. А если ты вернешься, людишки Азис-мурзы тебя прирежут! Не любит он твоего отца, да и тебе веры не будет. Вот и выбирай, что лучше.

— Чего тебе нужно? — выкрикнул Рифат.

— Заплатить за все хочу, — добродушно ответил Никита Авдеевич. — Свободой и хорошей женой, почетом и богатством.

— Ты считаешь меня дураком? — криво усмехнулся пленник.

— Нет, не считаю. Крестись, и все будет, как я обещал.

— Никогда! Лучше смерть!

— Ну, лучше, так лучше, — спокойно согласился дьяк. — В поруб его!

Павлин вмиг скрутил татарина и поволок к дверям. Вот его тяжелые шаги раздались уже в коридоре, бухнула дверь. Никита Авдеевич встал и подошел к оконцу. Стрелец волок пленника к земляной яме, внутри которой был осиновый сруб, как в глубоком колодце. Сверху яму закрывала тяжелая крышка из бревен. Это и был поруб.

Откуда ни возьмись, вывернулся горбун Антипа и начал корчить зверские рожи, дразня татарина. То показывал ему сложенную "свиным ухом" полу кафтана, то высовывал язык, то пальцами подтягивал к вискам глаза, изображая степняка.

— Уйди, шайтан! — хрипел Рифат. — Убью!

— Сам раньше сдохнешь, — прыгал вокруг Антипа. — Посиди-ка у хозяина в порубе, свиное рыло!

— Я тебя зарежу, — уже из ямы глухо донесся голос молодого мурзы.

Но тут опустили крышку, и стало тихо. Караульный стрелец уселся на край сруба и принялся старательно вырезать ложку из липовой чурки.

— Пусть остынет маленько. — Никита Авдеевич обернулся к Макару: — Давать только воду и хлеб.

— Созреет ли? — с сомнением спросил Яровитов. Бухвостов помолчал, собираясь с мыслями, потом тихо сказал:

— Боюсь загадывать. Если мы удержим сына и перетянем его на свою сторону, Алтын-карга может отложиться от хана и уйти под нашу руку! А это не одна сотня сабель уйдет от Гирея.

— Уж не надеешься ли ты, Никита Авдеевич, всю орду растащить?

— Эк, хватил! Ослабить ее — и то дело. Но нам дороже другое: не надо, чтобы Иляс-мурза от Гирея уходил!

— Как так? — не понял Макар.

— Просто, — развел руками Бухвостов. — Через сынка хочу родителя заарканить! Старый мурза много знает, о лучшем соглядатае в Крыму и мечтать нечего.

— Ну, — только и смог вымолвить пораженный Яровитов.

— А ты не нукай, лучше готовься в дорогу. К Алтын-карге тебе ехать…

Рифат просидел в порубе трое суток, показавшихся ему томительно долгими неделями. Пленнику давали только воду и хлеб, но он понял, что убивать его не собираются: зачем лишать жизни узника, за которого можно взять деньги? По мнению Рифата, пожилой урус просто набивал цену.

Сидеть в земляной яме оказалось несладко: холод пробирал до костей, давила на уши гробовая тишина, изредка нарушаемая непонятными шорохами и слабым потрескиванием, угнетала темнота, и временами возникало ощущение, что ты навсегда ослеп и больше не увидишь солнца. Повернуться было нельзя — со всех сторон плотно пригнанные друг к другу толстые бревна: ни сесть, ни лечь, даже спать приходилось почти стоя. А под ногами хлюпала противная жирная грязь. Тонкие сапоги быстро раскисли, и вскоре Рифат месил грязь босиком. Он быстро потерял счет времени и даже не пытался определить, сколько уже находится в темном бревенчатом погребе. Крышка открывалась нерегулярно, и смутный квадратик света наверху был не больше детской ладошки. Что там, на воле: день, утро, вечер? Молодой мурза отвязывал от веревки кувшин с водой и хлеб, жадно ел, потом привязывал пустой кувшин и дергал за веревку. Глухо бухала крышка, и опять тишина.

Первая же попытка оставить у себя кувшин, чтобы использовать черепки для подкопа была пресечена сторожами очень просто: ему не давали воды до тех пор, пока он не вернул посуду. Тогда Рифат попробовал разгребать земляной пол руками, но наткнулся на камни, в кровь исцарапал руки и отказался от мысли о побеге. Да и куда бежать?

Завладевшая им поначалу мысль о смерти постепенно отступила. Одно дело умереть в бою, когда кровь буйно ударяет, в голову и ярость слепит глаза, — короткий взмах чужой сабли или посвист стрелы, и ты уже в раю. Под пыткой тоже проще умереть — там поддержат ненависть к врагам и упрямство. Но совсем по-другому смерть виделась здесь, в темной холодной яме, где тебя никто не видит и не слышит, сколько бы ты ни надрывался в отчаянном крике. Рифат уже пробовал кричать, но ничего не добился: то ли его не слышали, то ли не обращали внимания на вопли пленника. Разве почетна смерть в деревянной ловушке? Несмываемый позор падет на весь древний род Иляс-мурзы, если его сын сдохнет в грязи, среди собственных нечистот, добровольно отказавшись от жизни. Нет, уж лучше слушать уговоры пожилого уруса и полной грудью вдыхать свежий воздух, чем заживо гнить в огромном и страшном подземельном гробу.

Временами узник проваливался в забытье, которое нельзя было назвать сном. Он садился на корточки, утыкался носом в колени, но тут же вздрагивал и поднимал голову: ему чудились чьи-то голоса, ржание коней, плеск волн и разбойный казачий посвист. Убедившись, что все это только плод его воспаленного воображение, он снова пытался заснуть, чтобы через несколько минут опять вздрогнуть и уставиться расширенными глазами в черную темноту поруба.

Страшила неизвестность, сердце томительно сжималось от жалости к самому себе, на глаза наворачивались слезы и горячими солеными каплями падали на грязные руки. Самое ужасное — он вряд ли сможет отомстить обидчикам. Голыми руками ничего не сделаешь, а где взять оружие? Разве справиться без сабли с похожим на медведя урусом, который, как сказочный богатырь, играючи поднимает человека одной рукой? Да он просто раздавит его, как букашку, или переломает все ребра ударом могучего кулака.

Потом начала наваливаться апатия — ничего больше не хотелось, и только где-то на самом дне души еще теплилась надежда, что отец все-таки найдет его и поможет выбраться на волю. Но вскоре и этот слабый огонек, хоть как-то поддерживавший его, совсем потух, оставив лишь горький пепел разочарований. Как старый мурза отыщет сына?

Пытаясь вспомнить, что с ним произошло, Рифат с ужасом обнаружил, что не может связно восстановить все события трагической ночи. Он вошел в комнату, где ждала новая русская рабыня, увидел очень красивую девушку, сделал шаг к ней, и тут раздался жуткий треск. Кажется, разлетелась на части решетка окна, а потом словно пушечное ядро ударило в голову, бросив в мрак беспамятства. Потом духота, топот копыт и неясные голоса, а окончательно он пришел в себя уже в море. Хлопал парус, полуголые гребцы налегали на весла, помогая ветру гнать ладью к неизвестным берегам. Над морем раскинулся темный полог ночи с яркими точками звезд, но была ли эта ночь еще той, в которую с ним приключилось несчастье? Тогда, качаясь на волнах, он понял, что ему придется испить до дна горькую чашу плена.

Он успокаивался мыслью, что русские не имеют невольничьих рынков и не торгуют рабами, — это Рифат знал точно. Значит, его украли ради выкупа, и он скоро будет дома. Но все случилось иначе: его увозили все дальше и дальше. Сначала в Азов, где с ним говорил казачий есаул, расспрашивавший о намерениях хана Гирея. А откуда Рифату знать, что замышляет хан? Молодой мурза только смеялся в ответ на все вопросы — тогда в нем еще жила надежда и оставались силы быть гордым.

Из разговоров караульных казаков Рифат узнал, что его скоро повезут еще дальше, и сердце тревожно заныло. Но кто будет спрашивать у пленника, чего он хочет и чего не хочет? Наследника Алтын-карги привязали к седлу и погнали коня на север. Вот куда, в конце концов, привела дальняя дорога: в тайную подземную тюрьму пожилого уруса. Выйдет он когда-нибудь отсюда, или его сгноят здесь заживо?

Неожиданно наверху загремела сдвинутая тяжелая крышка, и вниз упал толстый канат с широкой петлей на конце. Неужели узника решили поднять на поверхность? Мелькнула мысль: а не накинуть ли эту петлю на шею, и пусть тянут, — но руки сами вцепились в канат и пропустили его под мышками. К тому же петля оказалась не скользящей, а закрепленной намертво. Когда голова Рифата показалась над краем поруба, молодой мурза вскрикнул и зажмурился: солнечный свет больно резанул по глазам.

— Ба, уже успел ворогушу нажить, — увидев обметанные лихорадкой губы Рифата, засмеялся похожий на медведя русский. Легко прихватив пленника, он вскинул его на плечо и понес к приземистому деревянному домику, из трубы которого валил едкий дым.

Там молодого мурзу приняли два крепких мужика. Они были почти голые, если не считать набедренных повязок из холстины и болтавшихся на жилистых шеях нательных крестов. Под присмотром стрельца мужики быстро раздели Рифата, подхватили под руки и повели в жарко натопленную мыльню. Татарин не сопротивлялся. Банщики уложили его вниз животом на широкую, гладко оструганную деревянную лавку, окатили теплой водой из ушата и поддали пару.

Рифату показалось, что его легкие сейчас лопнут от нестерпимого жара. Белый, впитавший запахи трав пар шипящей струей ударил в низкий потолок и мягким облаком начал оседать вниз. Молодой мурза хотел вскочить, но сильные руки прижали его к лавке, и по спине начали быстро бить вениками, охаживая то ноги, то плечи, то промёрзшие насквозь в порубе бока.

— Ух!.. Наддай!.. Еще немного! — азартно выкрикивали банщики.

Перевернув пленника, они принялись за его грудь. Как ни странно, Рифат почувствовал сладкую истому, будто его чудесным образом возвращали к жизни, изгоняя из тела даже само воспоминание о мрачном и сыром подземелье. Дышать стало несравненно легче, мышцы вновь наполнялись упругой силой, а застилавший мозги туман начал понемногу рассеиваться.

Еще раз окатив татарина водой, мужики подняли его и вывели в предбанник. Усадили на лавку и принялись растирать жесткой холстиной. Рядом, лукаво усмехаясь, мерно прохаживался огромный стрелец. Его голова почти касалась потолка. Он зачерпнул деревянным резным ковшом из стоявшей в углу кадки желтоватой жидкости и протянул ковш Рифату.

— Пей!

Молодой мурза принюхался. Пахло хлебом и медом. Кажется, это не отрава, и он припал губами к краю ковша. Напиток оказался сладковатым, немного непривычным на вкус, но довольно приятным. Неужели тюремщики решили сменить гнев на милость? Что же дальше?

Увидев поданную ему русскую одежду, Рифат замотал головой:

— Я не надену!

— Голый хочешь ходить? — усмехнулся стрелец. — Надевай, не кобенься. На твоих портках пуд грязи. А вот и шапка!

Татарин быстро выхватил из его рук красную шапку, отороченную мехом степной лисы, и немедленно натянул на голову.

— Во, как обрадовался, — удивился один из банщиков.

С его помощью молодой мурза нехотя надел непривычные рубаху и штаны, влез в кафтан. Все оказалось впору, словно шили специально на него. Сапоги дали татарские, из хорошей желтой кожи.

— Пошли. — Стрелец взял его под руку и вывел на улицу. Пленник ожидал, что его опять бросят в поруб. По крайней мере, сам он поступил бы именно так: дал бы узнику немного передохнуть и снова окунул его в мрак и ледяной холод, чтобы побыстрее сломать и выжать крупный выкуп. Но, вопреки ожиданиям, Павлин повел его к дому. Они вошли в ту же комнату, где проходил первый допрос. О Аллах, когда же это было, сколько дней или недель назад?

Сегодня комната выглядела иначе: горели свечи, на полу лежал пушистый ковер, у стола стояли три кресла с мягкими кожаными подушками сидений. Сам стол покрыт вышитой скатертью, и на ней расставлены блюда и ковши. Ноздри сразу защекотал соблазнительный запах жареного мяса и солений, копченостей и приправ. В углу, мирно беседуя, сидели на лавке двое русских, пожилой и молодой, — те самые, что говорили с ним раньше.

— А-а, вот и гость дорогой, — улыбнулся пожилой, словно только что заметил узника. — Пожалуй к столу.

Решив ничему не удивляться, молодой мурза покорно сел в предложенное ему кресло. За спиной у него встал огромный стрелец. Русские тоже сели и начали радушно угощать татарина, предлагая ему отведать исходящей янтарным жиром стерляди, жареного петуха, соленых грибочков и молодой телятки.

— А это выпей до дна за здоровье хозяев дома. — Молодой урус подал Рифату полный кубок.

— Я не пью вина, — отказался пленник.

— Это не вино. Медок, вроде того, что ты пил после бани, — объяснил пожилой. — Пей, не бойся.

Рифат взял кубок и с опаской пригубил напиток. Странный вкус, отдает какими-то незнакомыми фруктами и до того сладкий, что слипаются губы. Решившись, он выпил.

— Молодец, — поощрительно улыбнулся пожилой русский. — Теперь закуси. Небось, оголодал в яме?

Дважды упрашивать себя узник не заставил, жадно набросился на угощение, чувствуя, как теплая волна поднимается от желудка к сердцу, как легко становится на душе, и все тревоги улетают прочь. Опрокинул еще один кубок и вдруг понял, что изрядно захмелел. А сидевший напротив пожилой русский ласково улыбался, и голос его журчал, помимо воли проникая в сознание:

— Что Бахчисарай или Ак-Мечеть? Деревеньки против Москвы! Конечно, в Крыму теплее, чем у нас, зато зима гнилая и ветер пронизывает до костей. Али не так?

— Да, зимой плохо, — пьяно ухмыльнулся татарин. Зачем отрицать очевидное? Все знают: летом лучше.

— Отец с матерью по тебе, непутевому, все глаза выплакали, — сочувственно продолжал русский — Один-одинешенек ты у них остался.

— Как тебя зовут? — икнув, вдруг спросил Рифат.

— Никита Авдеевич, но ты можешь называть меня Никита-ага.

— Пошли человека к отцу, я напишу ему, чтобы он дал хороший выкуп. Пусть сегодня же поедет. Тогда мы будем большими друзьями, Никита-ага.

— Конечно, — немедленно согласился Бухвостов. — Какой разговор? Пошлем к мурзе человечка. Да только ты хорошенько поразмысли: зачем тебе в Крым возвращаться? Задницу у хана лизать? Перед турками шею гнуть? Отец твой богат, а Гирей мечтает быть самым богатым. Изведет он ваш род и все возьмет себе. А под рукой великого государя ни хан, ни турки не страшны. Да ты ешь, пей, угощайся! Потом кататься поедем, Москву глядеть. Хочешь?

Голова у Рифата шла кругом. Он никак не мог толком ухватить нить разговора: о чем это толкует Никита-ага? Вроде говорили о погоде в Крыму, потом об отце, или он все перепутал, и речь шла о хане Гирее? И куда его зовут поехать, разве он уже не пленник?

— Не привык к медовухе, — подмигнул дьяк Макару и потянул Рифата из-за стола. — Пошли, проветришься. А я тебе чего покажу…

Поддерживаемый стрельцом, молодой мурза поплелся следом за хозяином во двор. Ноги казались ватными и слегка заплетались, язык с трудом ворочался во рту, клонило в сон. Однако на улице стало полегче, сонливость прошла.

— Сюда. — Никита Авдеевич поманил его к тыну. Рифат подошел и заглянул в щель между бревнами: на той стороне, среди старых яблонь, раскачивалась на качелях девушка. Большие светлые глаза, густые ресницы, соболиные брови. Русая коса, перевязанная яркой лентой, переброшена через плечо на высокую грудь. Подол сарафана из тонкого зеленого шелка развевался, открывая стройные крепкие ноги. Образ русской рабыни уже успел стушеваться в памяти Рифата, и эта девушка показалась ему волшебным видением, райской птицей, невесть как залетевшей в старый сад.

Никита Авдеевич с трудом оторвал его от тына, повернул к себе лицом и заглянул в хмельные, жарко блестевшие глаза:

— Ну как?

— Чок якши! — Рифат восхищенно закатил глаза. — Гурия!

— Крестись, твоя будет, — довольно усмехнулся Бухвостов.

— Зачем креститься? — изумился мурза. — Вернусь домой, соберусь в набег и сам ее возьму!

— Опять за свое? Ну, прямо дитя неразумное. Какой набег, дурья голова? Братья твои где? Срубали их казаки в Диком поле, чтобы не ходили они в набег. И тебя то же ждет.

— Э-э… — Рифат наморщил лоб, пытаясь собрать разбегавшиеся мысли. И радостно засмеялся, найдя, как ответить: — А я не пойду в набег. Я ее куплю. Ты прав, Никита-ага, зачем воевать? Золото есть!

— А казаки? — упрямо выставил бороду Бухвостов. — Они и в Крыму достанут! Али забыл, как тебя украли? Не глупи, соглашайся. Государь тебе за службишку деревеньку даст и денег на кормление. Холопов заведешь, хозяйство, а я тебе молодую да красивую жену посватаю. Детишков нарожаете, род свой продлить. Все лучше, чем казаки в степи сабелькой вжик — и нет головушки. Поехали!

Не дав татарину опомниться, он потащил его к возку. Усадил, плюхнулся рядом и велел трогать. Ворота распахнулись, и возок выкатился на улицу. Позади верхами скакали стрелец на громадном соловом жеребце и молодой русский на караковой кобыле.

Изумленный Рифат увидел высокие зубчатые стены кремля и золотые купола церквей, пышные сады и роскошные терема, шумный многолюдный торг и рвущийся в небо расписной собор Василия Блаженного.

— В честь победы над Казанью поставлен, — нашептывал Бухвостов. — Сильна была орда, да Грозному царю покорилась. А то еще Царь-пушку тебе покажу: в жерло человек влезет, а ядра больше лошадиной головы. Как даст — ни одна стена не устоит!

Мурза только ошалело мотал головой, не в силах разобраться в калейдоскопе сегодняшних событий. Какой большой и богатый город! Какая девушка на качелях! Какие огромные храмы и какая сильная крепость в столице урусов! Какими яствами его угощали, какими напитками. Он даже не понял, как из холодного поруба попал на улицы Москвы…

Вернулись в дом и опять сели за стол. Рифат выпил еще один кубок и с удивлением обнаружил, что рядом с ним сидит русский поп с большим крестом на груди. Ласково щурясь и поглаживая седую бороду, он что-то говорил, но что именно, мурза понять не мог — в голове опять зашумел крепкий мед.

— Кто это? — едва ворочая языком, спросил он.

— Твой духовник, отец Василий, — охотно ответил Бухвостов. — Он тебя и окрестит.

— Но… Но я не хочу креститься! Поменять веру — все равно, что умереть. Ты понимаешь это, Никита-ага? Как я потом вернусь в Крым?

— А зачем тебе возвращаться? — подслеповато прищурился отец Василий. — Неужто у нас плохо?

— Вот-вот, — поддержал его Яровитов. — Зачем? — Там мой дом.

— В орде и так узнают, что ты теперь крещеный — принял православие, — как бы между прочим обронил Бухвостов.

— Я не крещеный, неправда! — пьяно погрозил ему пальцем Рифат.

— А кто проверит? Поди, узнай, как на самом деле, если ты в Москве. Все поверят тому, что мы скажем. Или опять захотел в поруб?

— Нет!

— Тогда придется выбирать: или голова с плеч, или креститься, пойти на службу к великому государю и жениться на красивой девушке.

— Я подумаю, — насупился мурза. — Но почему вы не хотите взять за меня выкуп?

— Тебе и предлагают выкуп, — терпеливо объяснил Яровитов. — Выкуп за твою голову. Заплати и живи припеваючи. Хочешь написать отцу?

Откуда ни возьмись, появились чернильница, перо, бумага и песок. Больше привычный писать каламом, Рифат неуверенно царапал гусиным пером, выводя закорючки арабских букв.

— Пиши поклоны родителям, да укажи, что подателю письма можно довериться, — заглядывая через его плечо, диктовал Никита Авдеевич. — Можешь даже написать, что тебе тут предлагают… Закончил?

Взяв исписанный лист, он сам посыпал его песком, чтобы чернила быстрее просохли.

— Как лучше передать письмо старому мурзе? — спросил Яровитов. — Может, показать твоему отцу какую-нибудь вещь, чтобы он ни в чем не сомневался?

— Не надо, — отмахнулся замороченный Рифат. — Он знает мою руку.

— Надо! — Бухвостов стряхнул песок и бережно спрятал письмо. — Твоя жизнь зависит от того, вернется гонец из Крыма или нет.

— Возьмите шапку, — подумав, предложил татарин. — Таких всего две: у моего отца и у меня.

— Дело, — одобрил Макар и недовольно покосился на отца Василия. Старику надоели непонятные разговоры, он хлебнул медку и задремал, тонко посвистывая носом.

— Я все написал, — устало зевнул Рифат. — Пусть Иляс-мурза дает ответ, и я поступлю так, как велит отец.

— Ладно, это мне больше нравится, — похлопал его по плечу Бухвостов. — Иди, отдыхай.

— В яму? — усмехнулся молодой мурза.

— Павлин проводит, в задней комнате тебе постелили. Но уж не обессудь, одного даже ночью не оставлю.

Никита Авдеевич кивнул стрельцу, и тот помог хмельному татарину выбраться из-за стола. Подхватил и почти понес к дверям, как малого ребенка.

— И нам пора на покой, — растер ладонями лицо Бухвостов и обернулся к Макару: — Проводи отца Василия, а я пойду к себе, устал что-то. Уж больно медленно зреет наш татарчонок…

Антипа разбудил Никиту Авдеевича среди ночи: тихонько прокрался в спаленку и потряс хозяина за плечо. Но тот проснуться не пожелал и перевернулся на другой бок. Тогда горбун встряхнул его сильнее.

— Кто? — Бухвостов открыл мутные глаза и быстро сунул руку под подушку, где всегда держал заряженный пистолет.

За окнами была кромешная темень. Тревожно шумел листвой старый сад, встречая усиливавшиеся порывы ветра. Днем парило, где-то по краю неба ходили тяжелые тучи; но дождь так и не собрался. А ночью, видать, разразится гроза.

Узнав шута, Никита Авдеевич успокоился и поморгал глазами, привыкая к сумраку комнаты, разорванному только тусклым огоньком неугасимой лампады под образами святых угодников.

— Баламут, — сладко зевнул Бухвостов. — Ну, что стряслось?

Уродливая тень горбуна метнулась по стене, придвинувшись ближе:

— Гонец из Азова со срочной вестью.

— Не могли до света подождать?

— Велел будить, дело, говорит, важное.

— Подай одеться, — велел Никита Авдеевич. Он уже понял: выспаться не удастся. Паршин зря гонца в такую даль не пошлет. Неужто басурманы подступили к крепости? Спаси Господь, это же новая война!

Кряхтя и вздыхая — ломит спину к непогоде, будь она неладна, — он накинул поданный Антипой кафтан и натянул сапоги. Тяжело ступая, спустился вниз. В горнице ждал гонец — немолодой, жилистый казак с золотой серьгой восточной работы в ухе. От гонца крепко пахло едким конским потом и цветущей полынью. Сдернув с головы мохнатую шапку, он степенно поклонился и подал дьяку туго скатанную полоску пергамента.

— На словах чего велел передать? — Бухвостов принял грамотку и пытливо поглядел в осунувшееся, с запавшими глазами лицо гонца.

— Нет, приказал только гнать без сна и отдыха.

— Антипа! Накорми и устрой человека, а я пойду к себе. Спать пока не ложись, может, понадобишься.

Никита Авдеевич поднялся наверх, зажег свечи и нетерпеливо сорвал стягивавший пергамент тонкий шнурок, скрепленный печатью Паршина. Какая еще каша заварилась там под носом у татар? Тайный шифр, который использовался для переписки с Азовом, Бухвостов крепко держал в голове, поэтому он развернул пергамент и, беззвучно шевеля губами, начал переводить странные закорючки в понятные буквы и складывать слова.

Прочитанное настолько поразило его, что он ошалело замотал головой и вновь пробежал глазами по неровным строкам: глубоко внутри еще слабо теплилась надежда, что есаул что-то перепутал или он сам спросонок не так понял тайнопись. Шутка ли, целый день колобродить с татарчонком, а потом подняться среди ночи, не успев даже первый сон досмотреть. Но ошибки не было. Паршин сжато и точно излагал события, происшедшие после похищения сына Алтын-карги, сообщал сведения, принесенные умершим от ран сербом.

Господи Иисусе, спаси и помилуй! Только черной измены еще недоставало в многотрудной жизни Никиты Авдеевича! Он смял в большом кулаке подоску пергамента и зло пристукнул по столешнице: обошли, супостаты! Натянули личины и ядовитыми гадами проползли мимо расставленных сетей, сумели свить поганое гнездо в самой Москве. Ох, лихо! Теперь ни днем, ни ночью не знать ему покоя, пока не прищучит злыдней.

Нужно ли сомневаться в достоверности сведений, сообщенных Федором? Может быть, его хитростью ввели в заблуждение, намереваясь заставить и есаула, и самого Никиту Авдеевича броситься по ложному следу, чтобы потом больно ударить там, где они не ожидают? Никогда нельзя считать врага дураком, в конце концов, это обернется большой кровью. Только недалекий умом человек считает всех глупее себя, на том он и горит!

Бухвостов никогда не встречался с погибшим Ивко, но зато хорошо знал купца Спиридона и считал его искренне преданным делу освобождения православных. Полностью доверяя греку, он доверял и его соратникам. Но как удостовериться, что серб, заплативший жизнью за важные сведения, сам не стал жертвой обмана?

Начальник ханской стражи Азис-мурза — коварный противник, а за его спиной стоят турки, весьма искушенные в интригах и ведении тайной войны. У мурзы достойные учителя и наставники, они вполне могли присоветовать, чтобы он позволил приказчику грека бежать и добраться до Азова, так как знали, что Паршин непременно отправит гонца в Москву. Вот и замкнется круг: их зловредная придумка начнет бродить среди русских, будоража умы и сея страшные подозрения, — чего лучше желать накануне войны? Глядишь, всполошатся в Москве и, как во времена Иоанна Грозного, начнут без разбору сносить головы, выискивая измену.

Но если изменники действительно есть, если предательство не выдумка врагов — дело хуже некуда. Спиридон уплыл в Константинополь вместе с доверенным человеком, который должен встретиться с Баженом Сухоборцем. Выследи грека — и узнаешь о секретном гонце Паршина, а через него нащупаешь и Сухоборца! Все может рухнуть в одночасье, и больше не будет у дьяка Посольского приказа надежных глаз и ушей в турецкой столице. Поганое дело! Азис-мурза узнал, что грек отправился в Царьград, значит, об этом узнали и турки. Хорошо, если Паршин успеет предупредить Сухоборца, а если нет?

Есаул пишет, что в Москве тоже есть вражеский лазутчик. Скорее всего, это кто-то из своих продал душу туркам или латинянам за золото. Свой?.. Да какой он, ко псам, свой, если за подачку продает родную землю! Однако за подачку ли? Кое-кто из бояр и дворян служил самозванцу и полякам, успел по уши вымазаться в дерьме, но многим удалось замести следы своих преступлений. Вдруг кого-то из таких взяли за горло и, угрожая разоблачением, вновь заставили служить прежним хозяевам, только уже тайно? Такой вражина страшнее подкупленного: ему назад дороги нет. Истинно говорится: какая рука крест кладет, та и нож точит. И в любой момент воткнут этот нож тебе в спину, прямо под левую лопатку, чтобы достать до сердца!

А ты, Никита Авдеевич, раскидывай мозгами, сиди и думай, как отыскать врага не только в Москве, но и в Азове, откуда до басурман вообще рукой подать. Какой теперь сон, какой отдых? Получилось, что ты весь на ладошке для чужого глаза, словно вывели тебя голым на площадь при скоплении народа и выставили на потеху хмельной толпе: глядите, вот он!

Бухвостов вскочил и заметался по горнице, сжимая ладонями пылавшую голову: какой позор на его седины! Потом немного успокоился и сел на кровать. В тереме стояла сонная тишина. Даже ветер на улице стих, и деревья в саду словно замерли, будто боясь шевельнуться хоть одним листом перед надвигающейся грозой. Где-то в отдалении пророкотали первые раскаты грома, и Никита Авдеевич перекрестился на образа: Илья-пророк катит на небесной колеснице, готовясь метать на грешную землю огненные стрелы молний.

Однако нечего нюни распускать, пора за дело. Когда нащупаешь врага, прояснятся причины многих прежних неудач, а сейчас нужно действовать быстро и решительно.

Знают ли предатели, что ему уже известно об их существовании? Разумнее всею предположить, что знают, и вести себя соответственно: язык не распускать даже при самых доверенных людях, никому не открывать своих замыслов и не предупреждать заранее о том, кому и что будет поручено. Только внезапность, скрытность, и быстрота — в ещё большей степени, чем прежде. И немедленно начать тайный розыск предателей, не жалеть ни себя, ни других, вертеться юлой, но все успевать и хоть на полшага, но опережать успевшего проведать о его действиях противника. Пока он не поднял врагов на дыбу, спасение только в этом.

Вернувшись к столу, Никита Авдеевич быстро выскоблил полосу пергамента и стал писать ответ есаулу Паршину. Придется казаку, прискакавшему из Азова, довольствоваться краткой передышкой и снова сесть на коня. Время не ждет! Пусть птицей летит через степь!

Закончив, дьяк спустился вниз и велел прикорнувшему на лавке Антипе позвать гонца. Тот пришел быстро, видно, лег отдыхать не раздеваясь. Бухвостов залил пергаментную полоску воском, запечатал своим перстнем и подал гонцу:

— Гони во весь опор. Есаулу скажешь: пусть ждет! Он поймет. Стрельцов дать для охраны?

— Не надо, — отказался казак. — Со мной еще двое, они в пригороде ждут. А твоим людям с нами несподручно: они сутками напролет скакать непривычны.

— Езжай с Богом! — Дьяк перекрестил гонца и сунул ему в руку кошель с серебром. — Бери, не отказывайся, в дороге пригодится. Только в кабаки не заворачивайте.

— Как можно? — плутовато усмехнулся казак и, не прощаясь, вышел.

Бухвостов поманил пальцем шута и тихо оказал:

— Утром позовешь Демьяна. Впусти его с заднего крыльца и сразу веди наверх. Потом разыщи Терентия Микулина и тоже веди ко мне. Да предупреди Павлина Тархова и Ивана Попова, чтобы не отлучались. А к обеду пригласи Макара Яровитова. Сейчас разбуди ключницу: пусть приготовит мне поесть. На стол соберешь сам в верхней горнице рядом с моей спаленкой. И чтобы никто меня не беспокоил, не то прикажу дать батогов!

Горбун согласно кивал, для верности загибая пальцы, чтобы лучше запомнить распоряжения хозяина.

— Иди, — отпустил его Никита Авдеевич и тяжело начал подниматься по лестнице: грудь сдавило болью, затылок словно налился свинцом. Скорее бы уж нависшие над городом тучи прорвало ливнем!

Остаток ночи Никита Авдеевич провел в трудах: не смыкая глаз, сидел за столом и старательно выводил на полосках пергамента закорючки шифров. Для связи с каждым из подчиненных ему людей у Бухвостова существовала своя система тайнописи, которая время от времени изменялась, чтобы враг не смог прочесть перехваченное письмо. Разобрать шифр могли только адресаты и отправитель; для этого применяли целый ряд уловок, самыми простыми из которых были написание в зеркальном отображении или справа налево, на арабский манер. Поэтому письмо, отправленное в Царьград, не могли прочесть в Варшаве, и наоборот.

Но все равно есть опасность, что тайная грамотка попадет в чужие руки, а в каждой земле найдутся ученые книжники, готовые не жалея времени корпеть над непонятными значками, чтобы проникнуть в их смысл. Для книжного червя это увлекательнейшая охота за неизвестной, тщательно скрытой от посторонних мыслью. Поиски ключа к шифру для них куда азартнее, чем гонять по полям зайцев или травить собаками кабана.

Если известно, кому адресовано тайное послание, то уже можно зацепиться хоть самую малость, а там начнет разматываться клубочек. Кто знает, кому надо передать письмо? Гонец! Поэтому в дороге его подстерегали тысячи опасностей: для врага нет ничего более важного и интересного, чем охота за вооруженным человеком, который будет яростно сопротивляться, стараясь избежать страшного конца. Самый легкий исход — смерть, но если гонца захватят живым, его ждут жуткие мучения: под пыткой у него будут выведывать имя того, кому он вез тайную грамотку. Вот так и сплеталось все в тугой узел: жизнь одних зависела от того,насколько умны, отважны и ловки другие…

Наконец письма готовы. Никита Авдеевич запечатал их и спрятал в резную шкатулку из рыбьего зуба, потом подошел к стоявшему у стены большому сундуку. Отыскал в связке на поясе ключ, вставил в замок и трижды повернул: раздался тихий мелодичный перезвон, и крышка сундука чуть приподнялась.

Дьяк ласково провел по ней ладонью — знатный мастер сделал эту вещь незадолго до своей смерти и унес в могилу секрет хитрого замка. Не приведи Бог потерять ключик, тогда придется ломать сундук, а он не так прост. На дереве искусно вырезаны пышные цветы и свирепые львы, грозно оскалившие пасти, а под резьбой скрыты крепкие кованые решетки и стальные листы. Если бы кто и сумел тайком подобрать ключ и отпереть замок, то сундук сам бы наказал злоумышленника: поднятая крышка превратится в огромную львиную пасть, усеянную острыми коваными клыками, и намертво захлопнется. Сила удара такова, что крышка запросто отсечет голову или руку вора, отбросит его изуродованное тело на несколько шагов. Поэтому мастер дал сундуку имя — Лев, а после его смерти только Никита Авдеевич знал, как с этим львом ладить.

Бухвостов нажал потаенные пружины, дождался щелчка — механизм жуткой пасти сундука встал на предохранитель — и смело откинул крышку. По локоть запустил руку в чрево хитрого ящика и вытащил слегка искривленный клинок без ножен. В сером, едва нарождающемся свете раннего утра тускло сверкнула муаровой синевой булатная сталь, выкованная оружейниками далекой Аравии. По клинку бежала сделанная неизвестным мастером надпись на кириллице: "Аз всякому воздам по делам его".

Эфес был выкован из литой золоченой меди в виде хищной птицы, гардой служили ее когтистые лапы, а рукоятью — тело со сложенными на спине крыльями, плавно переходившее в массивную голову с загнутым клювом. Грудь и брюшко закрывала накладка из слоновой кости. Ближе к концу клинок немного расширялся, а около обушка темнело небольшое овальное отверстие, похожее на ушко большой штопальной иглы. На медной головке птички, рядом с рубиново рдевшим камушком-глазом, торчал стальной крючок. Никита Авдеевич согнул клинок в дугу, немного нажал и зацепил отверстие за крючок на рукояти, превратив клинок в стальной обруч. Проверил, хорошо ли держит нехитрый замочек, и вновь открыл его: коротко свистнула сталь, клинок мгновенно распрямился, опять превратился в грозное оружие.

— Хороша вещица — Дьяк положил саблю на стол, открыл ящичек с инструментами и начал осторожно снимать скрепы на эфесе.

Вскоре он отделил от рукоятки костяную накладку. Подточил ее, затем вынул из шкатулки туго свернутую полоску запечатанного пергамента, вложил внутрь медной птицы-рукояти и закрыл накладкой. Аккуратно поставил на место скрепы, расклепал их маленьким молоточком и протер эфес лоскутом мягкой кожи. Придирчиво оценил собственную работу, но изъяна не нашел: к его удовольствию, накладка сидела очень крепко, не осталось никаких следов того, что ее снимали.

— Ладно, — устало вздохнул Никита Авдеевич и отложил клинок.

Он второй раз запустил руку в заветный сундук и вытащил металлическое зеркальце немецкой работы. Прекрасно отполированную, посеребренную тонкую пластинку металла, в ладонь величиной, обрамляли бронзовые гирлянды спелых фруктов, а на задней крышке оправы изготовивший зеркало Иоганн Бремер из Любека изобразил танцующих пастуха и пастушку. Несомненно, мастер обладал незаурядным талантом: казалось, маленькие фигурки сейчас оживут и пустятся в пляс под веселую мелодию свирели. Но Бухвостов больше ценил другой талант немца, превратившего зеркальце в искусно замаскированный тайничок. Сдвинув скрытую защелку, Никита Авдеевич раскрыл зеркальце как миниатюрную плоскую шкатулку — выпуклости барельефа на задней крышке и рамка ловко скрывали таившуюся в середине пустоту.

Вложив в тайник второе письмо, Бухвостов захлопнул створки зеркальца и погляделся в него. Полированное серебро бесстрастно отразило лицо немолодого бородатого человека с опухшими глазами и большими залысинами на крутом лбу. Кончики пышных усов понуро опустились, губы размякли, под глазами набухли серые мешки.

— Все, все. — Дьяк зажал в кулаке зеркальце, не раздеваясь, повалился на кровать и моментально провалился в сон…

Услышав скрип приоткрывшейся двери, он встрепенулся. В щель просунулась лохматая голова Антипы.

— Демьян, — свистящим шепотом сообщил шут. — Велишь обождать?

— Зови! — Никита Авдеевич быстро встал и успел встретить у дверей вошедшего в горницу молодого человека с чуть скуластым, восточного типа лицом. — Заходи, Демьян.

Молодой человек молча поклонился хозяину и сел на лавку, спрятав под нее грязные сапоги.

— Ты что, пеший? — нахмурился дьяк.

— Конь охромел, — тихо ответил Демьян.

— Возьмешь из моей конюшни, — быстро решил Никита Авдеевич. — Антипа татарского даст. Знаешь, вороной жеребец? Зверь!

— Когда в дорогу? — вскинул голову гость: попусту хозяин на такого жеребца не расщедрится.

— Сегодня. К вечерней заре ты должен быть уже за Коломной.

— На юг?

— В Царьград, — понизил голос Бухвостов. — Держи!

Он подал Демьяну аравийский клинок. Тот принял оружие и внимательно осмотрел его.

— Спрячь под поясом, — велел Никита Авдеевич. — У заставы после полудня будут ждать пять конных стрельцов. Это твоя охрана. Они же приведут заводных лошадей. Потом тебя примут черкасы и проводят до Киева. В Лавре найдешь старца Николу, он даст провожатого до земли валахов, а там уже и болгары рядом.

Слушая его, Демьян снял свой кушак, согнул клинок вокруг талии, а сверху опять намотал кушак.

— Как у турок?

— Не торопись, — устало прищурился дьяк. — В болгарской земле доберешься до Горного монастыря. Там спросишь отца Доната Он старый, седой, спина согнута, ходит, опираясь на палку с рогулькой на конце. На груди носит большой медный крест, а на безымянном пальце левой руки у него вросшее кольцо. Запомнил?

— Да.

— Скажи ему нужные слова, покажи тайный знак и клинок. Донат научит, как поступить дальше. Возьми, пригодится.

Бухвостов вынул из шкатулки маленький шелковый мешочек и отдал гонцу. Демьян развязал шнурок и высыпал на ладонь несколько жемчужин.

— Это легче и дороже золота, — одобрительно кивнул он.

— Клинок береги как зеницу ока! Нигде не задерживайся, гони, что есть мочи. Спи и ешь в седле! Если будешь падать с коня от усталости, то привяжись веревкой, но скачи! Отдых давать только лошадям, да и то когда совсем не смогут переставлять копыта. Поторопись, Демьян.

— Я понял. — Гонец встал. — Что еще прикажешь? — Дойти! И как можно быстрее! С Богом!

Никита Авдеевич благословил гонца и обнял на прощание. Потом проводил до дверей и подождал, пока появится Антипа, чтобы вывести гостя из терема.

В верхней горнице уже был накрыт стол. Бухвостов подошел к нему, налил в ковш квасу и жадно выпил — после бессонной ночи в глотке пересохло. Взял из миски щепоть квашеной капусты, бросил в широко открытый рот, вяло пожевал, склонил голову набок, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. Пожалуй, стоит перекусить. Дел еще прорва, а с голодухи не только голова варить перестанет, но и ножки протянешь.

Усевшись за стол, он подвинул к себе блюдо с бараньим боком и захрустел косточками. Утолив первый голод, потянулся за рыбой, и тут Антипа привел Терентия Микулина.

— Садись к столу, — позвал его Никита Авдеевич. — Говорят, хороший человек всегда к обеду приходит.

Микулин — высокий красивый мужчина с короткой русой бородой — снял шапку и степенно поклонился дьяку.

— Почту за честь поднять с тобой чарку, Никита Авдеевич.

— Садись, садись, — поторопил дьяк. — Пока кваском обойдемся. О деле потолковать нужно, потому и звал. — Он покосился на Антипу, и тот, придерживая свою огромную деревянную саблю, на цыпочках вышел из горницы. — Рыбки откушай. — Хозяин положил на тарелку гостя большой кусок вареного судака и налил квасу. — Не хотел я тебя от жены и детишек отрывать, да нужда заставляет.

— Когда? — посмотрел ему прямо в глаза Терентий.

— Сегодня, — вздохнул Бухвостов. — Нет времени ждать. Поедешь к полякам Ты у нас молодец пригожий, потому я тебе подходящий подарок приготовил. — Лукаво улыбаясь, Никита Авдеевич подал гостю зеркальце, изготовленное любекским мастером Иоганном Бремером. — На, спрячь получше. Умри, но вещичку эту доставь по назначению или уничтожь. За ней к тебе придет человек и спросит. "Нет ли чего для подарка прелестной пани?" Покажешь ему товар: сначала бусы и серьги, потом браслеты и кольца, а в конце — зеркала. Но этого не доставай. Он сам должен поинтересоваться, нет ли у тебя зеркала работы любекского мастера Иоганна Бремера. Попроси за зеркало десять золотых. Он предложит три, а ты проси семь. Он предложит четыре, а ты требуй шесть. Все время должно у вас вместе получаться десять. Уразумел? Когда он скажет пять, покажи мое зеркальце.

Микулин внимательно слушал, забыв про угощение, стоявшее перед ним на столе. Когда дьяк закончил, он уточнил:

— Стало быть, ехать придется под видом купца?

— Придется, — согласился Никита Авдеевич. — Да ведь тебе не впервой торговлишкой заниматься? Но возов не потащишь: товар погрузим на вьючных лошадей.

— Подозрения не вызовет? — Надеюсь, нет. Украшения всегда дороги по цене, но малы по размерам. В пути не задерживайся, прямиком гони в Варшаву — и на торг. Смотри, Терентий! — Бухвостов погрозил пальцем. — Великую тайну тебе доверяю. Человек, который к тебе придет, огромную цену для нашего дела имеет!

Внезапно Никита Авдеевич вскочил из-за стола, бесшумно прокрался к двери и сильным ударом ноги распахнул ее настежь. Тут же шагнул за порог, настороженно вертя головой по сторонам. Немного постоял, потом захлопнул дверь и вернулся к столу. Уселся и в ответ на вопросительный взгляд Микулина нехотя объяснил:

— Почудилось… Так и кажется, что подслушивают. Веришь, иду, бывает, по двору, а спиной чую, будто кто-то глазами меня сверлит. Обернусь — никого! И сплю плохо. — Дьяк сокрушенно махнул рукой и налил себе полный ковш квасу. Одним духом осушил его и стукнул по столу: — Ладно, хватит об этом… Чтобы лиха с тобой в дороге не случилось, дам двух приказчиков. Ребята надежные, верные слуги мои и государевы. У ляхов бывали, язык и обычаи знают. Антипа!

В ответ на зов хозяина на лестнице послышались быстрые шаги, и в горнице появился шут.

— Павлин с Иваном тут? — обернулся к нему Никита Авдеевич.

— Дожидаются, — подтвердил Антипа.

— Веди.

Вскоре деревянные ступеньки жалобно заскрипели под тяжелыми шагами, и в низкую дверь горницы бочком протиснулся огромный Павлин Тархов, а следом за ним появился жилистый, верткий Иван Попов.

— Вот и приказчики, — показал на них дьяк. — А это ваш хозяин, купец Терентий. Сейчас немедля стрелецкие кафтаны долой, одеться в дорогу, приготовить оружие и ждать на дворе. Женам вашим я сам передам, что вы в долгой отлучке по государеву делу. Все, идите! А ты, Микулин, задержись: обговорить надо, каким путем поедешь…

Дождь так и не пролился — гроза погромыхала да и прошла стороной, не принеся желанного облегчения, По-прежнему парило. Казалось, воздух насквозь прокалился от зноя и его можно резать ломтями. Все окна в тереме раскрыли настежь, но сквозняком почти не тянуло. К обеду приехал Макар Яровитов. Уже порядком усталый, измученный духотой, Никита Авдеевич встретил его по-домашнему: в просторной неподпоясанной рубахе, татарских шароварах и красных восточных туфлях без задников.

Гостя он принимал все в той же верхней горнице. Сегодня к нему наверх из всех слуг допускались только шут Антипа и ключница Параскева — высокая, костистая старуха, всегда в темном, как монахиня. Много лет назад она нянчила Никиту Авдеевича, тогда пухлого розового младенца, верно служила его родителям. Потом помогала нянчить сыновей своего молочного сынка, да так приросла к дому, что ни сам Бухвостов, ни его жена уже не мыслили себя без ее заботы.

Поставив на стол окрошку, Параскева молча поклонилась и вышла. Следом вприпрыжку убежал Антипа. Мужчины остались одни.

— Давай угостимся, чем Бог послал, — предложил Никита Авдеевич. Но, немного похлебав, отложил ложку и задумался.

Он до сих пор не решил, открыться Яровитову или нет? Пока о черной измене знают только двое — сам Бухвостов и Федор Паршин. Серб, доставивший эту страшную весть, умер. Ни один из гонцов не ведает того, что написано в доверенных им тайных грамотках. Если они будут доставлены по назначению, об измене узнают Сухоборец в Константинополе и Любомир в Варшаве. Но Макар не гонец — ему предстоит далекое и крайне опасное путешествие. Что лучше: отправить его в путь с легким сердцем или с тяжкими думами?

— Татарчонок-то сегодня опять к тыну кинулся. Хотел в щелочку поглядеть, — с улыбкой сообщил Макар. — Видать, понравилась твоя племянница.

Ему хотелось отвлечь Бухвостова от тяжелых раздумий; он видел, как буквально за одни сутки сдал Никита Авдеевич, всегда такой бодрый, полный сил, готовый пошутить, он сник, углубился в себя, разом постарел. Что его гложет, какой камень лежит на душе?

— Дело молодое, — зевнул хозяин, прикрыв рот ладонью. — Ему шестнадцать годов всего — считай, сопляк!

— Ты и вправду хочешь его с Любашей сосватать?

— А чего? Девке пятнадцатый год, — вздохнул Никита Авдеевич. — Все одно придется замуж выдавать. Красотой ее Бог не обидел, а вот с приданым хуже. Найдутся ли охотники взять за себя бедную сироту?

— Но не за татарина же отдавать?

— Какой он татарин? — отмахнулся хозяин. — Мать у него русская, да и сам Иляс-мурза не чистых кровей.

— Вот как? — живо заинтересовался Яровитов.

— Бабка у него казачка, взятая в полон, а мать украли где-то под Черниговом. Вот и думай, татарин он или нет? Считается потомком рода Чингиза, а на самом деле в нем больше славянских кровей, чем монгольских или татарских. Я уже всю его родословную изучил. И тебе пригодится.

— Был бы я холостой, сам посватался к Любаше и про приданое не спросил, — засмеялся Макар.

— Ага, пришлась ложка ко рту, но в кувшин не лезет, — усмехнулся Никита Авдеевич. — Твои детишки скоро в Любашкин возраст войдут, а ты, как непутевый кобель, все по вдовушкам шастаешь. Думаешь, не знаю твоих повадок?..

— Да я… — Яровитов покраснел и хотел вскочить, но сердитый взгляд дьяка заставил его замолчать и не двигаться с места.

— Ладно уж, — буркнул хозяин. — Я не осуждаю, но все надо с умом делать… Давай о другом поговорим. Молодого мурзу нам здесь нужно удержать. Какие цепи крепче всего? Семейные, сердечные узы! Вон ты, сколько ни крутишься, а все домой тянет. Или не так?

Макар опустил голову и сделал вид, что рассматривает скатерть на столе. Ну и огорошил его Никита Авдеевич! Но надо отдать ему должное: он и пристыдит, и на путь наставит.

— Так, — еле слышно выдавил из себя Яровитов.

— А еще вера! Сам вижу, что моя племянница Рифату по сердцу, но жениться он сможет, только если примет православие. Какой ему после этого Крым?

"Хитер дьяк, — подумал гость. — Ладится одной стрелой сразу двух, а то и трех уток сбить: племяннице даст красивого и богатого мужа, юной женой удержит здесь молодого мурзу, а его отца заставит смотреть себе в рот, чтобы с наследником худого не приключилось".

— Иляс-мурза может взять молодую жену, — сказал он. — И она родит ему сына.

— Может, — согласился Никита Авдеевич. — Он еще мужчина в силе, а по магометанскому закону ему положено еще три жены иметь, если он способен их прокормить. Да только пока сынок в Москве, старый мурза все время будет чувствовать себя неуверенно. Если он не захочет с нами дружбу водить, мы можем ордынцам ненароком проговориться, что Алтын-карга сам все подстроил и отправил наследничка в Москву. Напомнить про его бабку и мать, про нынешнюю супругу.

— А сына отдал как залог верности нам и чтобы развязать себе руки в борьбе против хана? — немедленно подхватил Яровитов.

— Точно! Тогда Гирей и Азис-мурза тут же сбреют Илясу голову с плеч, а все его достояние приберут к своим рукам. Но этих угроз лучше избежать, приберечь их на крайний случай. Для начала попробуй по-хорошему: польсти, поклонись лишний раз, но достоинства не теряй. Условия не диктуй, а предлагай. Подари радостную весть, что сын жив и худого с ним не приключится, если отец будет благоразумен. Страх за наследника мурзу и так червем точит: стоит ли на больное место грубо давить?

— Попробую. — Макар задумчиво почесал за ухом.

Предстоящее опасное путешествие его не пугало: не раз приходилось внезапно срываться с места и отправляться за тридевять земель, выдавая себя то за купца, то за бродягу, а то и за татарина. Случалось попадать и в разные переделки, когда спасение зависело от умения владеть саблей и резвости коня. Выдержки и терпения у Яровитова тоже хватало: он не боялся ни долгой дороги через степь, ни морского перехода, ни высадки на враждебной крымской земле. Смущало другое: как поведет себя Алтын-карга, удастся ли найти с ним общий язык?

Макар всегда полагал, что магометанин смотрит на мир иными глазами, чем христианин. Впрочем, христиане тоже не все одинаковы, не все стрижены под одну гребенку. И все же ислам остается исламом, и нащупать верную тропку к сердцу Иляс-мурзы будет не просто. Может, никакого разговора с ним вообще не получится: кликнет мурза своих слуг, и поволокут они гонца на пытку. Или отдаст его в руки начальника ханской стражи, чтобы показать преданность Гирею и отвести от себя любые подозрения в тайных сношениях с Москвой.

— Сразу предупреди, что от целости твоей головы зависит жизнь Рифата, — словно подслушав его мысли, подсказал Никита Авдеевич. — Слов ласковых не жалей, стели их ему, как шелка под ноги. Но сам держи ухо востро: слова без дела мало стоят…

— Каким путем идти?

— Поскачешь в Азов, оттуда тебя морем переправят в Крым.

— Кто встретит меня в орде?

Этого вопроса Бухвостов боялся больше всего. Он помрачнел и отвернулся, словно не расслышал: врать и изворачиваться не хотелось.

— Значит, некому? — Яровитов вздохнул.

— Некому. — Никита Авдеевич поморщился, как от зубной боли. — Придется самому выкручиваться.

— Но ведь были же там надежные люди? — не отставал Макар.

— Были, да сплыли, — буркнул хозяин. — Тянешь ты меня за язык! Не хотел тебе душу бередить, да, видать, придется!

Не вдаваясь в подробности, он коротко рассказал о последних событиях в Крыму и полученной из Азова грамотке.

— Сам понимаешь, — развел руками Никита Авдеевич, — не смогу я сейчас тебя там поддержать. Как добираться обратно, уславливайся с Паршиным, а ещё лучше, проси помощи у мурзы. Если сумеете договориться, он тебя вмиг отправит, как на ковре-самолете.

Макар вдруг почувствовал, как у него противно засосало под ложечкой. Словно перед прыжком в мутный и глубокий омут: нырнуть-то нырнешь, а вот выплывешь ли на поверхность? Кто знает, что притаилось на илистом дне — острые камни, затонувшие коряги или жадно разинутая пасть жуткого водяного чудовища? И если выплываешь, некому подать тебе руку чтобы помочь выбраться на берег. Но можно ли винить в этом Никиту Авдеевича? Не ради собственной выгоды или по дурацкой прихоти отправляет он Яровитова рисковать головой в одиночку: дела в Крыму действительно повернулись худо.

— Как найти дом мурзы, тебе объяснят, — глухо сказал Бухвостов. — Бог даст, не заблудишься. Павлином не наряжайся, шмыгни серой мышкой, чтобы Азис-мурза и на дух не учуял, какой гость пожаловал к Алтын-карге. И обратно так же уходи: тебе надо не только перетянуть старого мурзу на нашу сторону, но и протоптать к нему надежную тропку.

"Далеко метит, — подумал Макар. — За мной пойдут другие, ведь вести нужны и во время мира, и во время войны".

— И поспрошай, — Никита Авдеевич понизил голос, — вдруг мурза о предателях знает? Гнида в Азове, скорее всего, с ордой связана.

— Я постараюсь.

— Постарайся, голубчик. И обязательно живой воротись! Ты мне тут во как нужен! — Бухвостов чиркнул ребром ладони по горлу. Потом поднялся, прошаркал в спаленку и вернулся, держа в руках узкий пояс из жесткой холстины. Подал Яровитову. Тот принял и недоуменно взглянул на хозяина, ощутив немалый вес пояса.

— Золото, — усмехнулся Никита Авдеевич — Не бойся, не звякнет: каждая монетка в отдельном гнезде сидит. Надень на тело и ни одной живой душе ни гугу. Дело твое тайное, поэтому поскачешь один, налегке. Охраны не дам: это лишние языки. До монастыря отца Зосимы доберешься, а игумен найдет провожатых до Азова. Ступай с Богом! Седлай коня и сегодня же в путь?..

Ближе к вечеру долгожданным ливнем разразилась гроза — он застучал по крышам, превратил улицы и переулки в потоки медленно текущей, мутной грязи. Сразу стало легче дышать, и томившая весь день духота словно осела, растворилась в огромных лужах. Река потемнела, вспухла, как перед паводком, сердито облизывала волнами берег. Гром гремел так, что закладывало уши, будто при близкой пушечной пальбе. Прошумев, дождь прекратился, и между туч робко высветилась неяркая радуга. Гроза нехотя уползла дальше на юго-восток, но небо все еще было обложено низкими, серыми тучами. Рано стемнело.

Осклизаясь в грязи и стараясь держаться поближе к заборам, по улицам пробирался человек в темной накидке. Подобрав ее длинные полы, он перепрыгивал через лужи, недобрым словом поминая ливень и раскисшие дороги — того и гляди шмякнешься носом прямо в глинистую жижу. Конечно, лучше идти по мощеным улицам, но там караулы стрельцов и можно встретить знакомых, а попадаться им на глаза не хотелось. По этой же причине он не поехал верхом.

В окнах домов затеплились огоньки. Прохладный воздух был густо напоен ароматом зелени: мокрые ветви деревьев опустились и часто роняли с листьев тяжелые капли. Далеко за Москва-рекой высветилась багровая полоска заката, обещая назавтра ветреный день. Но человек в темной накидке не смотрел по сторонам.

Обойдя кремль, он направился к Неглинке. По берегу речки, между густых кустов бузины, петляла тропинка, теряясь в зарослях бурьяна. Человек в темной накидке свернул на нее и, не обращая внимания на непролазную грязь и хлеставшие по лицу мокрые ветви, пробрался к бревенчатому тыну большой усадьбы. Отыскал калитку и трижды стукнул кованым кольцом. Немного подождал и постучал еще два раза.

Напряженно прислушиваясь, он старался уловить за тыном звуки шагов, но слышал лишь стук падавших с деревьев в саду капель и отдаленные раскаты грома уходившей все дальше грозы.

— Спят, что ли, сучьи дети? — зло процедил он сквозь зубы и вновь застучал кольцом по доскам.

Наконец послышались долгожданные шаги. Загремел засов, калитка приоткрылась, и выглянул рыжеватый мужик.

— А-а, это ты…

Договорить он не успел. Незнакомец в темной накидке резко нажал плечом на калитку, шагнул через нее и зажал ему рот.

— Тихо, — угрожающе прошипел он. Отпихнув мужика, сам задвинул засов, потом глубже нахлобучил шапку. — Ну, чего встал? Веди!

Мужичок шустро засеменил к стоявшему за деревьями большому каменному дому с узкими окнами, закрытыми массивными ставнями. Незнакомец пошел за ним следом.

— Чужих нет?

Не решаясь больше открыть рот, мужичок обернулся и молча помотал головой.

— Онемел, что ли, с перепугу? — зло усмехнулся человек в темной накидке.

Рыжий втянул голову в плечи, словно ожидая удара, и метнулся к низенькой дверце. Найдя нужный ключ, вставил его в замок и распахнул дверь перед сердитым гостем. Войдя, они очутились в мрачном темном помещении, похожем на тесный каменный мешок. Гость опустился на лавку и хриплым шепотом приказал:

— Огня не зажигай. Наверх не пойду, времени нет. Зови сюда.

Мужик нырнул в другую дверь, прорубленную в толще стены, и незнакомец остался один. Он блаженно вытянул гудевшие ноги и прикрыл глаза. Сразу навалилась усталость, захотелось плотнее завернуться в накидку и задремать — здесь так тихо и темно, а он порядком измотался и в последние дни мог только мечтать об отдыхе. Но тут открылась дверь, за которой исчез рыжий мужик, и кто-то шагнул через порог.

— Я здесь, — тихо сказал незнакомец. Вытянув руки, он нащупал вошедшего и усадил его рядом. Учуяв запах перегара, исходивший от хозяина, брезгливо поморщился. — Что празднуешь?

— Надо было, — огрызнулся тот. — Дело говори, чего там?

— Новостей целый мешок. Казаки привезли татарчонка. Сразу утащили его за тын, а потом посадили в поруб.

— Кто таков? — засопел хозяин.

— Не знаю. Одет богато, на вид годов семнадцать, не больше. Три дня держали в яме, потом давай медом поить и кататься по Москве повезли. Почти весь день бражничали.

— Любопытно. Не иначе, задумал что-то старый бес! Вечно каверзы готовит. Ух, я бы его… — Хозяин зло скрипнул зубами.

— Вчера ночью гонец прискакал из Азова, — продолжал гость. — Никита всю ночь не спал, а с утра начал людишек своих разгонять в разные концы. Перенять бы их стоило.

— А чего же ты раньше-то? — вскинулся хозяин, но гость больно ткнул его кулаком в бок:

— Не ори! Думаешь, просто у него из-под носа улизнуть? Я и так весь извелся, пока удалось отлучиться. Лучше запоминай. Одного отправили под охраной стрельцов на Киев. Ему из конюшни дали вороного жеребца. Куда и зачем едет, мне неизвестно. Скорее всего, стрельцы проводят гонца до границы.

— Сам гонца видел?

— Не довелось. Разговоры слыхал, а сам не видел. Зато других знаю.

— Ну, не тяни, — поторопил хозяин. — Время уходит.

— Успеешь! Волк у своего логова ягнят не режет. И ты не вздумай близко к Москве их перенимать, пусть уедут подальше.

— Да ты говори, кто они, — разозлился хозяин. — А там без тебя разберутся, умнее нашего головы есть.

— Мне своя дорога, — отрезал гость.

Некоторое время они молчали, недовольные друг другом. Наконец хозяин примирительно шепнул:

— Ладно, хватит дуться, дальше говори.

— А ты не корчи из себя умника! Сидишь тут, водку жрешь, а я у Никитки под носом торчу. Чего бы вы все без меня стоили?

— За то тебе и почет, — льстиво заметил хозяин. — Ну говори, не томи душу. Кони у гонцов добрые, а мне еще людишек поднимать надо, не успеем ведь.

Гость выдержал паузу, ожидая, пока уляжется гнев, но внутри у него все клокотало. Встать сейчас и уйти — пусть потом кусают локти и визжат от досады, но чего этим достигнешь? Кому будет хуже, Никите Бухвостову? Нет, только самому! Придушить бы дьяка собственными руками или всадить ему нож в спину, чтобы знать: нет его больше на земле, и никогда он уже ничего не придумает своим изворотливым умом. И тебя никогда не найдет, не потянет на дыбу, чтобы потребовать ответа за содеянное. Убить его, как убивают страх, задушить, как душат в себе совесть! Насладиться местью, отпеть его в церкви и зарыть в могилу. Зарыть и вырвать из памяти!

А дело? Как убить его дело? Пусть не будет ходить по земле проклятый Никита, но найдется другой — Иван, Петр или Семен, примет из охладевших рук дьяка дело, и вновь поскачут гонцы, увозя тайные грамотки, вновь оживут, задёргаются незримые нити, связывающие Москву с дальними городами, вновь выйдут в степь сторожевые станицы казаков, вновь поплывут их струги к берегам Крыма. Бухвостов умрет, а дело его будет жить!

Так кто же ему более ненавистен: дьяк или его дело? Да ему ненавистна сама Держава, которой они служат!

Может, если бы он сидел на троне или стоял рядом с ним, занимая принадлежащее ему по праву рождения место, то сам заботился бы о благе Державы и о тайном деле охраны ее рубежей. Тогда это было бы его, кровное, идущее от сердца, но судьба развела их в разные стороны, и теперь нет более лютых врагов. Ударив по делу, он ударит и по Державе, и по Бухвостову, и по ненавистным казакам…

— Терентий Микулин и с ним двое отправились к полякам, — глухо сказал гость. — Вероятно, поедут под видом купцов.

— Терентий? Знаю, знаю, — забормотал хозяин. — Этого переймем! — Он радостно хлопнул в ладоши и засмеялся, запрокинув голову. Но стукнулся затылком об стенку и резко оборвал смех. — А, чтоб тебя. И чего ты так любишь сидеть без света?

— Рожу твою поганую видеть не желаю, — спокойно ответил гость.

— Все простить не можешь? — Хозяин, казалось, нисколько не обиделся. — Сам виноват: надо было вовремя зарыться в тину.

— Все равно нам на одной веревке висеть, если дознаются, — зло сплюнул гость. — Не упусти Микулина.

— Куда денется? Моей западни не минует.

— Не хвастайся, его голыми руками не взять… Да, а третий зверь страшнее всех.

Хозяин напряженно засопел, ожидая, что скажет гость. А тот нарочно тянул, испытывая его терпение. Не дождавшись вопроса, сам сообщил:

— Макар Яровитов!

— Святые угодники! Куда же этот бабник наладился?

— В Азов. Макарку хорошо бы живьем изловить: он у Никитки в особом доверии, только и знают, что по углам шептаться. И к татарчонку он его с собой таскал.

— К татарчонку? Любопытно… А куда они потом татарина дели?

— В доме поселили, но под стражей. Никого не допускает к нему… Ладно, и так заболтались. Пора! Кстати, рыжий мне не нравится. Может, отправить в Коломну?

Хозяин вздрогнул и отодвинулся от гостя, но тот успел ухватить его за рукав и, наклонившись к уху, жарко зашептал:

— Нутром чую, продаст! Сегодня едва успел ему пасть зажать, чтобы по имени не назвал. Давай сегодня?

— Здесь, что ли? — испуганно охнул хозяин.

— Дурак! — Гость выпустил его рукав — Встречать и провожать сам теперь будешь, понял?

— Да, но ты уж…

— Все! Калитку потом замкни. Ну, где твой мужичок?

Хозяин поднялся и, тяжело ступая, подошел к двери, нащупал кольцо и распахнул ее. В слабо освещенной смежной комнате сидел на лавке рыжий мужичок. Лицо его было бледно.

— Подслушивал, пес?!

— Хозяин! — Рыжий бухнулся на колени и протянул к нему руки.

— Негоже на слуг кричать, — с усмешкой заметил гость. — Пошли, проводишь.

Взяв мужичка за плечо, он заставил его встать и подтолкнул к выходу. Тот обреченно поплелся впереди, поминутно оглядываясь. Но лицо гостя оставалось непроницаемо спокойным. На дворе рыжий немного ободрился. Легко отыскивая дорогу в темноте, он привел к калитке и наклонился, открывая засов. Гость быстро выхватил широкий кинжал и всадил его в спину рыжему. Тут же выдернул окровавленный клинок и отступил на шаг. Мужичок захрипел, стукнулся лбом в доски калитки и осунулся на землю.

— Все? — Мокрые ветви кустов зашелестели, и появился хозяин. Поеживаясь от промозглой сырости, он помог гостю поднять тело, вынести его за тын и скинуть в реку.

— Ну вот, пусть плывет в Коломну, — вытирая кинжал, усмехнулся человек в темной накидке. — Утром скажешь, что холоп сбежал.

— А если выплывет?

— Не выплывет. Да не трясись ты, иди делом займись. — Не прощаясь, он свернул на знакомую тропку и быстро растворился в темноте…

Примерно через час у ворот барской усадьбы в одной из подмосковных деревенек остановился верховой на взмыленной лошади. Не слезая с седла, он громко забарабанил рукоятью сабли в ворота.

— Открывай!

На его стук и крики из дома вышел заспанный ключник с опухшим лицом. Зевнув, мелко перекрестил рот и ворчливо спросил:

— Кого принесла нелегкая? Ночь на дворе.

— От Кириллы Петровича! — подпрыгивая от нетерпения в седле, заорал верховой. — Отворяй!

Ключник кинулся отодвигать засовы. Влетев на двор, всадник перетянул его плетью по спине:

— Сонная тетеря! Огня! Буди всех!

Вскоре дом ожил. Забегали люди с фонарями, заскрипели ворота конюшни, застучали копыта застоявшихся коней, забряцало оружие. Посланец Кириллы Петровича как шальной носился из одного конца двора в другой: проверял снаряжение, осматривал коней, отдавал отрывистые распоряжения:

— Ты — на смоленскую дорогу!.. Ты должен нагнать стрельцов за Рязанью! Смотри, голову сниму!.. Ты закроешь все пути на Дон! И живым взять!..

Хмурые, похожие на разбойников мужики садились на коней и выезжали из ворот усадьбы. Они были полны решимости перенять гонцов Бухвостова: за голову каждого из них была обещана крупная награда.

— Живей поворачивайся! — Посланец Кириллы Петровича пинками подгонял бестолково суетившегося ключника. — Заводных лошадей давай, рыбья кровь!

Вскочив в седло, он гикнул и наметом погнал на юго-запад. На груди, рядом с нательным крестом, у него было спрятано письмо к турецкому паше, разбившему лагерь недалеко от Днестра.

Глава 8

Все опять повернулось неожиданным образом, и Тимофей оказался в башне ханской стражи, стоявшей рядом с домом Азис-мурзы, — об этом казак узнал из разговоров татар, которые приволокли его в каземат, и бросили на охапку прелой соломы. Тут же кузнец заклепал на ноге пленника широкое железное кольцо, от которого тянулась цепь к вбитой в стену скобе.

Два рослых мускулистых татарина — один в кожаной безрукавке, надетой на голое тело, другой в длинном кожаном фартуке — разрезали путы и отскочили. Подталкивая друг друга, и пересмеиваясь, они смотрели, как Тимофей неуклюже сел, растирая онемевшие руки и ноги. Голова у него кружилась, во рту ощущался противный привкус крови, каждое движение отдавалось болью в ребрах, исполосованных плетью разъяренного мурзы.

Головин встал, попробовал подойти к дверям. Загремела цепь, весело засмеялись похожие на борцов татары. Но тут ноги предательски подкосились, цепь рванула назад, и казак со стоном рухнул на солому. Он ожидал, что сейчас эти два бугая начнут избивать его, но они вышли, и никто больше не стал его допрашивать: наверное, Азис-мурза устал и лег спать, а без его ведома сотник Ахмет не решился пытать пленника.

Отдышавшись, Головин начал ползать по углам, собирая паутину, — если под рукой лет нужных трав, сойдет и это средство. Смочив собранную паутину слюной, он залепил ею раны на голове и ребрах. Благо, голова у него выбрита на татарский манер. Пропитавшийся кровью платок Тимофей бережно сложил и спрятал на груди. Оказывается, его вышивала русская рабыня. Жаль, что он не знал этого раньше: надо было схватить девушку в охапку и увезти с собой. Сейчас бы она уже плыла к Азову. Увидит ли он ее еще когда-нибудь?

Знак тайного братства он сунул за щеку: проглотить его недолго, а пока ты жив, нельзя терять надежду на лучшее. Наставники упорно твердили: нужно продолжать борьбу даже в оковах, не сдаваться до последнего вздоха. Вот и настала пора проверить, сможет ли. По крайней мере, уже хорошо, что у него свободны обе руки и нога. Цепь тоже достаточно длинная, но вот проклятый браслет кандалов! Он выкован и заклепан по всем правилам кузнечного искусства, и его не снять без инструментов. Все попытки Тимофея освободиться от оков закончились неудачей, и он вынужденно смирился, однако надеялся все же найти способ, как избавиться от цепей: не может быть, чтобы страстно мечтающий о свободе узник ничего не придумал.

Как и любой заключенный, Головин тщательно обследовал свое узилище. Каземат был достаточно большой, но цепь не позволяла казаку приблизиться к дверям. В полукруглой внешней стене высоко пробиты два узких окна-бойницы: в них он видел небо и легкие облака, а ночью — яркие звезды. Решеток на оконцах татары не поставили: зачем, если отверстия настолько узки, что в них можно только руку просунуть? Но попробуй еще дотянись до бойницы! Пол из толстых каменных плит, стены из огромных валунов, а крепкая дверь усилена железными полосами. За ней слышались мерные шаги стражника. Убежать отсюда практически невозможно, разве что превратиться в голубя и выпорхнуть на волю через окно.

Утром и вечером приходил неразговорчивый тюремщик, ставил на пол миску с похлебкой, рядом клал кусок ячменной лепешки и деревянную ложку. Похлебка оказалась вполне сносной: ее варили с бараньей требухой и даже добавляли небольшие кусочки мяса. Иногда давали рыбу и несколько яблок.

Как ни странно, никто не проявлял интереса к пленнику, словно о нем забыли. Тимофей наблюдал в узкое окно за сменой дня и ночи, считал проведенные в неволе дни и каждый раз при скрипе открывающейся двери ожидал увидеть Азис-мурзу или кривоногого сотника Ахмета, но появлялся все тот же мрачный тюремщик. Что же замыслили басурманы, неужели их больше не интересует, куда делся наследник Алтын-карги?

Постепенно раны начали затягиваться, и казак почувствовал себя лучше: перестало знобить по ночам, исчезла надоедливая боль в голове, а на рассеченных плетью ребрах остались только длинные, покрывшиеся розоватой корочкой царапины. Убедившись, что движения не причиняют боли, он принялся ежедневно мучить себя физическими упражнениями: приседал, отжимался от пола, пытался порвать тянувшуюся от ноги цепь. Потом начинал биться с воображаемым противником на кулаках или на саблях, отражая невидимые удары. Это помогало скоротать медленно тянувшееся время. А оно текло как патока: день казался долгим, а ночь — нескончаемой. Тимофей беспокойно ворочался на соломенной подстилке, гремел цепью и с нетерпением ждал рассвета — при солнечном свете было как-то веселее.

Чтобы не забыть звук человеческого голоса, Тимофей пел песни и разговаривал сам с собой, но тихонько, опасаясь, как бы не услышала стража. Временами он подолгу сидел в углу, мысленно уносясь далеко от Крыма, в ставший родным домом монастырь отца Зосимы. Представлял, как старец читает арабские книги, как братия гонит коней на водопой, как служат молебен в маленькой деревянной церквушке. В такие минуты у него крепла уверенность, что Бог его не оставит и стены темницы раздвинутся. Но проходили день за днем, одна темная ночь сменяла другую, а Тимофей по-прежнему волочил по каменным плитам гремевшую цепь и получал похлебку в глиняной миске. Ничто не менялось в раз и навсегда заведенном порядке ханской тюрьмы. Наверное, в башне сидели и другие узники, но казак ничего не знал о них. В его каменный мешок не долетали никакие звуки, кроме шагов караульного за дверью.

Неожиданно его навестил сотник Ахмет — он влетел в каземат, щелкая по голенищу сапога длинной плетью, но благоразумно остановился у дверей. За его спиной торчал молчаливый надзиратель.

— Сидишь? — заорал сотник. — Собака на цепи! Тимофей встал, прислонился плечом к стене и ждал, что последует дальше.

— Думаешь, легко отделался? — брызгал слюной сотник, но не двигался с места. — Погоди, дойдут и до тебя руки!

В этот момент его кто-то окликнул из коридора, и Ахмет так же внезапно исчез, как и появился. Тюремщик закрыл дверь и лязгнул засовом. Головин ждал, что Ахмет вернется, но тот больше не пришел. И опять потянулись однообразные дни.

Примерно через неделю после появления Ахмета в каземат вдруг заявился сам Азис-мурза.

"Ну, сейчас начнется, — напрягся Тимофей, увидев начальника ханской стражи. — Держись, казаче, теперь между жизнью и смертью даже блоха не проскочит".

Однако мурза повел себя странно: он, как и сотник, остановился у двери и пропустил вперед старичка в большом тюрбане и засаленном халате. Подслеповато щурясь, старикан начал внимательно разглядывать узника, словно ощупывая его слезящимися глазами.

— Якши? — самодовольно усмехнулся Азис-мурза.

— Чок якши, — прищелкнул языком старик.

Они немного пошептались и ушли. Казак вновь остался один на один со своими мыслями: кто приходил к нему вместе с мурзой, о чем они шептались? И чего теперь ждать?

Ждать пришлось недолго. Утром следующего дня в башне послышался топот многих ног, и в каземат ввалилось несколько стражников с деревянными рогатками. За их спинами прятался похожий на борца мускулистый бритоголовый татарин. В руках он держал свернутый кольцом аркан.

Как копья, выставив перед собой рогатки, стражники двинулись на Тимофея, намереваясь загнать его в угол. Казак метнулся в сторону, но проклятая цепь помешала — один из татар быстро наступил на нее ногой, прижав к плитам пола. Через несколько минут рогатки, захватив руки и шею казака, пригвоздили его к стене. И тогда вперед выступил бритоголовый: он ловко накинул аркан на шею узника, связал его и повалил. Появился кузнец, расклепал кольцо кандалов на ноге Головина, но зато надел ему браслеты на запястья и лодыжки. Несколько ударов молотка — и Тимофей забренчал новыми цепями.

Не снимая петли аркана, с шеи казака, бритоголовый потянул его к выходу. Возбужденные короткой схваткой стражники подталкивали сзади рогатками, заставляя быстрее переставлять ноги. Когда вышли во двор, Тимофей увидел начальника ханской стражи: мурза вскочил на подведенного слугой коня и в сопровождении охраны выехал за ворота. Значит, допрашивать узника он не собирается? Неужели предстоит новая встреча с кривоногим Ахметом или озлобленным Алтын-каргой?

Подкатила повозка, и Головина бросили в нее. На козлах сидел пожилой татарин с круглыми плечами, а по бокам пристроились конные стражники, вооруженные копьями. Откуда ни возьмись, появился давешний старичок, приходивший вместе с Азис-мурзой. Он осмотрел повозку, похлопал лошадей по крупам и махнул сухонькой ладошкой:

— Трогай, Мустафа!

Кучер хлестнул лошадей. Ворота распахнулись, и вскоре колеса уже поднимали тонкую дорожную пыль. Рядом скакали стражники. Казак попробовал приподняться, чтобы поглядеть, куда его везут, но один из конных кольнул его копьем:

— Лежи, урус-шайтан!

Правивший конями Мустафа негромко затянул заунывную песню без слов. Гулко стучали копыта, скрипели колеса повозки. Высоко в небе стояло солнце. Пахло сухой пылью и терпким конским потом…

Ехали весь день. Переночевали в каком-то маленьком селении и рано утром вновь отправились в путь. Тимофей прислушивался к разговорам между татарами, но стражники и кучер обменивались лишь ничего не значащими фразами. На ужин узнику дали лепешку и кусок холодной баранины. То же самое он получил и на завтрак. Уже хорошо, что не морили голодом. Но куда все-таки его везут?

Это стало ясно после полудня. Дорога делала петлю, вползая на пригорок, и казак увидел раскинувшийся у моря город.

— Кафа! — Мустафа обернулся и подмигнул пленнику.

Кафа?! Красивое и непонятное слово, обозначающее название города, проклинаемого половиной христианского мира наравне с печально знаменитым Бадестаном в Алжире, — там располагались самые большие невольничьи рынки. Сколько слез и крови видели площади Кафы? Сколько слышали они стонов и страшных клятв? Сколько золота и невольников прошло через руки работорговцев, со всех сторон стекавшихся сюда? Сколько еще лет или веков должно миновать, чтобы люди перестали проклинать этот город?

Повозка миновала лабиринт тесных грязных улочек и вкатила на площадку, с трех сторон зажатую низкими каменными домами, разделенными на тесные клетушки. Это была невольничья тюрьма. Конвоиры вытащили Тимофея из телеги и впихнули в одну из клетушек. Весело переговариваясь, стражники направились к своим лошадям. Татары были довольны: опасный пленник доставлен по назначению без происшествий. Что с ним будет дальше, их совершенно не интересовало.

Головин подпрыгнул, уцепился за прутья решетки маленького окошка над дверью и выглянул на улицу.

Неподалеку стоял Мустафа, поправляя упряжь лошадей. Из-за угла тюрьмы вышел другой татарин и заговорил с ним. До узника доносились только обрывки фраз.

— Привезли? — поинтересовался подошедший. Мустафа утвердительно кивнул и показал на клетушку, в которой заперли казака. И сам спросил о чем-то.

— … Завтра, — долетело до Тимофея.

Из соседних битком набитых камер слышался звон кандалов, стоны, детский плач. Неожиданно в стоявшей напротив тюрьме-казарме затянули песню, высокими голосами выводя старый, хорошо знакомый мотив:

А в долине бубны бьют, на зарез полет ведут,

Возле шеи аркан вьется, по ногам цепочка бьется…

И словно накликали беду, пропев оказавшиеся пророческими слова: прибежали вооруженные татары, начали вытаскивать из камер ослабевших полоняников и тут же перерезали им горло — все равно их никто не купит, стоит ли зря кормить, если уже не товар? Жизнь человека иной веры, захваченного при набеге в полон, и не сумевшего сохранить силы за время перехода до Кафы, ценилась очень дешево, — вернее, не имела никакой цены!

Тимофей завыл, как лютый зверь, пытаясь разорвать цепи, выбить дверь, броситься на ненавистных работорговцев, грызть их зубами, душить, сворачивать ударом кулака скулы, дробить носы и ребра. Но цепи и каменный мешок держали крепко…

Вскоре все было кончено. Один из надсмотрщиков, весь, как мясник, забрызганный кровью, подошел к двери камеры, в которой сидел казак, и глумливо засмеялся:

— Заткнись! А то и тебя прирежем.

Головин уцепился за решетку и выглянул в оконце. Татарин испуганно отшатнулся, увидев его смертельно побелевшее от ярости лицо с расширенными, ставшими черными от гнева глазами.

— Я возьму твою жизнь, — неожиданно спокойно сказал казак. — У тебя нет права жить!

— Сумасшедший. — Оправившись от неожиданности, надсмотрщик презрительно сплюнул. Двое его приятелей уже заканчивали грузить на арбу трупы.

— Вы все умрете! — повторил казак. — Все!

— Немой заговорил? — Рядом с надсмотрщиком появился уже знакомый старик в грязном тюрбане.

— Хозяин, позволь проучить его, — поклонился надсмотрщик.

— Его накажет сама судьба, — важно ответил работорговец. — Не смейте трогать уруса, у него не все в порядке здесь. — Он покрутил тонким пальцем у виска и ушел. Надсмотрщик побежал за ним следом.

Тимофей до боли стиснул зубы и забился в угол. Чего бы ему это ни стоило, он должен привести свою угрозу в исполнение. Однако проще пригрозить, чем расправиться с убийцами. И все же он попытается. Вспомнилось, как ослабли ноги и подкатила к горлу тошнота, когда увидел в степной балке порезанный полон. И тут, прямо на его глазах, случилось то же самое. Если он не отомстит, то и сам не сможет жить!

Незаметно опустилась ночь. Головин провалился в забытье, но короткий тревожный сон не принес желанного облегчения. Привиделось, будто стоит он на монастырском дворе, держа за руку девушку из дворца Алтын-карги. И отец Зосима подает им зажженные свечи, готовясь совершить обряд венчания. Но кто-то, прячась за его спиной, задувает маленькие огоньки, а поймать проказника не удается…

На рассвете захлопали двери клетушек, защелкали бичи надсмотрщиков, вновь заплакали дети и в голос завыли женщины: полон погнали на рыночную площадь. К Тимофею ввалились сразу четверо. Действовали уже знакомым способом: прижали деревянными рогатками и накинули на шею петлю аркана. Вывели во двор и потащили за угол — невольничий рынок раскинулся совсем рядом, прямо за тюрьмой.

Казак хмуро окинул взглядом заполненную народом небольшую площадь с каменным возвышением посередине. В центре его торчал потемневший столб с железными кольцами, к которым привязывали рабов.

— Иди, иди, — дернул за веревку надсмотрщик. — Скоро твоя очередь.

Торг уже начался. К столбу вытаскивали молодых девушек и матерей с детьми, мужчин и мальчиков. Работорговцы азартно торговались, не слушая распоряжавшегося торгами Сеида, старавшегося перекрыть тонким голоском гомон возбужденной толпы. Поодаль, равнодушно взирая на происходящее, стояли несколько стражников.

— Клянусь Аллахом, это низкая цена, — прижимал руки к груди сморщенный Сеид. — Себе в убыток отдаю.

Получив деньги, он передавал их Мустафе, а тот немедленно шел к сидевшему в углу площади сборщику налогов, чтобы отсчитать положенную ханской казне долю.

— Прекрасный раб! Молодой, сильный, здоровый!

Тимофея втащили на возвышение и поставили у столба, обмотав арканом, чтобы пленник не мог даже пошевелиться. Казак криво усмехнулся: это они о нем — "раб"? То-то накинули удавку на шею и надели кандалы, чтобы назвать рабом.

— Он может долго работать, не зная усталости, — продолжал расхваливать "товар" работорговец. — Сильнее его только бык или лошадь.

— Ты взял раба в набеге? — неожиданно спросил один из купцов. — Почему на нем татарская одежда?

— Почему он с арканом на шее? — выкрикнул другой. — Наверно, буйный?

— Может быть, ты хочешь продать нам урус-шайтана? — подозрительно спросил третий, и собравшаяся толпа возбужденно загудела. Казаков никто покупать не хотел — это все равно, что купить собственную смерть! Они убивали хозяев и упорно уходили в бега, терпели любые мучения, но не подчинялись. Кому нужен такой раб? Это же выброшенные деньги!

Сеид затравленно озирался, не зная, что ответить, а работорговцы продолжали выкрикивать:

— Как ты докажешь его силу?

— Ты проверил у него зубы, Сеид? Или побоялся, что он откусит тебе палец?

Неожиданно вперед протиснулся толстяк в дорогом халате. Легко раздвинув толпу животом, он оказался прямо перед Сеидом и спросил на турецком языке:

— Он действительно так силен и вынослив, как ты говоришь?

— Это истинная правда, клянусь Аллахом, — поклонился работорговец.

— Тихо! — Толстый турок обернулся к расшумевшимся купцам. — Не мешайте, если не хотите сами купить. Я возьму его за половину названной тобой цены.

— За такой товар? — возмущенно всплеснул руками Сеид. — У тебя нет стыда, Джафар!

Подбадриваемые выкриками развеселившихся работорговцев, они начали ожесточенно торговаться. Жирный турок упрямо сбивал цену, а маленький сморщенный Сеид никак не хотел уступать. Наконец они ударили по рукам, и толстый Джафар опустил на ладонь Сеида кошелек с монетами.

— Эй! — Турок подозвал слуг. — Забирайте раба!

— Подожди, — остановил его работорговец. — Ты хочешь взять его вместе с цепями? Тогда заплати за них.

— Это справедливо, — поддержал Сеида один из купцов. — Железо тоже стоит денег.

— Машаллах! — удивился Джафар. — Где это видано? Ну ладно, пусть железо напоминает тебе о собственной жадности. Снимите кандалы!

Быстро прибежал кузнец. Тимофея отвязали от столба, заставили спуститься с возвышения на землю и начали снимать оковы. Рядом, держа наготове веревки, стояли слуги Джафара — два рослых турка. Тем временем к столбу вытащили нового пленника, и все внимание работорговцев обратилось на него. Кузнец уже расклепал браслеты на ногах и принялся за наручники. Головин вел себя смирно, но как только его руки стали свободны, внезапно нанес сильный удар в живот турку, который готовился стянуть ему запястья веревкой.

Тело тоже может стать страшным оружием — так любил говорить своим ученикам монах Сильвестр, обучая их премудростям рукопашного боя. Жилистый и поджарый, он не раз поражал отроков своим умением: играючи перебивал ударом стопы толстые слеги, руками ломал подковы, с завязанными глазами точно попадал кулаком в болтавшийся на веревке глиняный кувшин, на лету пробивал пальцами подброшенные тыквы и не боялся безоружным выйти против нескольких вооруженных противников, даже конных.

"Безоружный, но умелый все может, — бывало, посмеивался Сильвестр, показывая учеником испытанные веками приемы. — И конного спешит, и оружие добудет, и сам на коня сядет. Потейте, отроки, кулак ещё не раз выручит!"

Не ожидавший нападения турок мгновенно сложился пополам и осел на землю, но тут же завалился на бок и затих. Кузнеца Тимофей просто оттолкнул, а сам резко отпрыгнул в сторону. Еще никто не успел понять, что произошло, а он уже сбил с ног одного из стражников и выхватил у него из ножен акинак — тяжелую саблю с загнутым расширяющимся концом. Второй стражник получил удар ногой в лицо и рухнул рядом с первым. Ну, кто здесь недавно с презрением называл казака рабом?

Вскочив на возвышение, Тимофей взмахнул саблей. Тонко свистнула остро заточенная сталь, и обещанная смерть нашла надсмотрщика: тело упало на прокаленные солнцем камни, а окровавленная отсеченная голова отлетела и бухнулась на колени одного из работорговцев.

Сеид тонко завизжал, как слепой, выставил перед собой руки и шустро кинулся в толпу. Чинно сидевшие вокруг купцы вскочили и бестолково заметались, не зная, где спрятаться от бешеного урус-шайтана. О, Аллах, зачем только этот дурак Джафар позволил снять с него цепи?

А Тимофей уже достал второго убийцу, насквозь проткнув его клинком. Третий кинулся наутек, но казак в два прыжка настиг его и одним ударом надвое развалил бритую голову. В мановение ока вокруг Тимофея образовалось пустое пространство: никто не хотел рисковать жизнью, подставлять шею под сверкавшую в руке урус-шайтана саблю. Казак понял, что внушает татарам почти суеверный ужас, и смело двинулся вперед — он решил прорваться к морю и захватить лодку. Но к морю пешком не добежать, поэтому в первую очередь надо добыть коня.

На выходе с площади образовалась давка. Работорговцы стремились поскорее оказаться подальше и ломились, напирая на стражников, которые расталкивали их, чтобы добраться до русского и убить его. Наконец им удалось продраться через толпу испуганных купцов. Лучники быстро выдернули из колчанов стрелы и положили на тетиву. Луки натянулись. До уруса не больше трех десятков шагов, а на таком расстоянии только слепой не всадит в цель стрелу.

Тимофей замедлил шаг: напротив него выстроились в ряд семь лучников. Татары — меткие стрелки, и спрятаться от их стрел здесь просто некуда. И увернуться не успеешь, они могут спустить тетиву не разом, а по очереди, учитывая промахи выстреливших раньше. И нет щита, чтобы прикрыть голову и грудь. Неужели конец? Он сумел отомстить за вчерашнюю резню, но и сам ляжет на площади невольничьего рынка. Наверно, пора проглотить сбереженный им знак тайного братства? Казак языком вытащил из-за щеки маленький золотой цветок, но тут совершенно неожиданно между натянувшими луки стражниками и сжимавшим саблю русским бросился толстый Джафар.

Широко раскинув руки, жирный турок встал грудью перед лучниками, закрыв собой урус-шайтана. Лицо Джафара было смертельно бледным, пот струйками стекал по вискам, двойной подбородок мелко дрожал.

— Нет! Нет! Стойте! — закричал он срывающимся голосом.

— Он помешался, — пробормотал кто-то из работорговцев, сгрудившихся за спинами стражников.

— Отойди! — заорал старший стражник. — Он убьет тебя!

— Нет! — с решимостью обреченного завопил Джафар. Опустив одну руку, он выдернул из-за пояса большой кошелек. — Живым! Возьмите его живым! Я дам три золотых!

Натянутые тетивы немного ослабли. Три золотых — хорошие деньги!

— Четыре золотых! — Джафар встряхнул кошелек, и звон золота заставил натянутые луки опуститься.

Турок тут же юркнул за спины стражников, торопливо прикрывшихся щитами. Но идти на сближение с русским им все равно не хотелось, даже за четыре золотых. Зачем покойнику деньги?

— Арканы! — скомандовал старший.

Петлю первого аркана казак ловко рассек саблей на лету, от второй петли увернулся, а третья упала на землю. Но тут же в воздухе вновь зашелестели веревки: сзади бросил аркан уцелевший слуга Джафара, с крыши тюрьмы Тимофея пытались заарканить успевшие забраться туда подручные Сеида, еще четыре аркана бросили стражники.

Головин вертелся юлой, но одна петля уже захлестнулась на правой руке, сжимавшей саблю, а вторая упала на плечи. Он сумел скинуть ее, но набежали стражники, ударили древками копий в живот и по ногам, а за конец захлестнувшего правую руку аркана, что было сил, рванули сразу двое татар, бросив казака на землю.

— Живым! Живым! — топая ногами, истошно орал Джафар — Вяжите его! Крепче вяжите!

Тимофей отбивался руками и ногами, кусался, стряхивал с себя навалившихся татар, но ему сначала стянули веревками ноги, а потом и руки. Вскоре он валялся в пыли, окруженный разъяренными работорговцами, — мстя за пережитое унижение страхом, они плевали ему в лицо, пинали ногами и орали, брызгая слюной:

— Смерть! Смерть ему!

— Выжечь глаза — и на кол!

Растолкав их, Джафар велел стражникам поднять пленника и отнести к его повозке. Но работорговцы воспротивились, загородили выход с площади.

— Он должен умереть!

— Первым умрет тот, кто попробует задержать меня. — Джафар вытащил из-под полы халата большой пистолет и направил на купцов. — Ну, кому нужна еще одна дырка в голове? Сегодня я делаю их бесплатно!

Такого работорговцы от него не ожидали. Неохотно расступившись, они пропустили стражников, уносивших связанного Тимофея, и прикрывавшего их сзади турка с пистолетом.

— Шакалы! — презрительно плюнул им под ноги Джафар. Работорговцев он не боялся: самое страшное уже позади. Он сумел получить пленника живым, а если с ним что-нибудь случится после, в том не будет вины Джафара.

И вообще, что такое стражники с их луками и стрелами и даже урус-шайтан с острой саблей по сравнению с гневом Фасих-бея? Детские забавы! Если евнух прикажет наказать тебя за нерадивость, то смерть покажется райским наслаждением. Лучше разок рискнуть шкурой, чем попасть в лапы палачей Фасих-бея.

Тимофея привезли на причал, вытащили из повозки и бросили на дощатый настил пристани. В нескольких саженях от нее покачивался на легкой волне тридцативесельный галиот. Большой парус на высокой мачте был спущен, на корме, где располагались каюты, расхаживали пестро одетые турки. Набегавший с моря ветерок доносил до берега исходившее от корабля жуткое зловоние.

Услышав крики с причала, на галиоте подняли несколько весел: они уперлись в край настила пристани, образовав подобие мостика между судном и берегом. Слуги Джафара подхватили Головина и смело взбежали по веслам на галиот. Передали раба в руки боцмана и его помощников и вернулись, чтобы помочь хозяину подняться на борт.

Казаку немедленно надели на щиколотку браслет кандалов с цепочкой и поволокли его в трюм, а там — по проходу между скамьями гребцов: где-то в середине их ряда на одной из скамей было свободное место. В последнее звено цепочки, начинавшейся от браслета кандалов, продели длинный загнутый штырь и несколькими ударами молота намертво вбили его в основание скамьи. Разрезали опутывавшие Тимофея веревки и ушли.

Головин огляделся. Справа он увидел длинный узкий мостик, протянувшийся от носа до кормы галиота. По обеим его сторонам — скамьи гребцов: пятнадцать по левому борту и столько же по правому. На каждой скамье пять гребцов — они размещались на некоем подобии лестницы, соответствовавшей наклону весла и спускавшейся от прохода в середине судна к фальшборту. Место казака было у самого прохода, и ему предстояло первым налегать грудью на тяжеленную рукоять длинного весла, вытесанного из целого ствола дерева. Осадка судна была низкая, и волны плескались совсем рядом, неустанно облизывая солеными языками почерневшую обшивку бортов.

На скамьях сидели полуголые и просто голые, обветренные, дочерна грязные люди. Многие были покрыты незаживающими рубцами от ударов плетей и разъеденными морской солью язвами. Безучастно опустив головы, они скорчились на досках, положив руки на вальки весел, и, казалось, дремали, радуясь отдыху, выдавшемуся после долгого перехода. Доски скамей покрывала несмываемая липкая грязь. Под босыми ногами хлюпала вонючая жижа нечистот — галерный раб работал, спал, ел и справлял естественную нужду, не оставляя своего места на скамье, к которой был прикован. До следующей скамьи не больше полусажени. На этом тесном пространстве рабы должны были провести всю оставшуюся жизнь. Спать приходилось тоже держась за весло — нет возможности ни лечь, ни вытянуться во весь рост.

В ноздри назойливо лез тяжелый запах насквозь пропотевших, давно не мытых тел и отбросов. Казалось, он стоял над трюмом густым облаком, не давая вздохнуть полной грудью, и жестко перехватывал горло удушьем. Ужасающе грязные, со слипшимися от пота волосами и бородами, гребцы сидели лицом к корме. В конце прохода размещалось хозяйство галерного старосты, которого на европейских судах именовали боцманом. Рядом с его сиденьем на стойке висели два бронзовых диска. Правый издавал при ударе звонкий звук, и тогда на весла налегали гребцы правого борта. Левый, глухой, командовал гребцами другого борта. Частота ударов в диски задавала темп. Старосте помогали два надсмотрщика, вооруженных длинными бичами, сплетенными из воловьих жил. Стоило только замешкаться или недостаточно сильно грести, как на спины рабов со свистом опускался бич, до крови рассекая кожу, а то и вырывая куски мяса.

У офицеров флота просвещенных европейских держав были специальные трости с полыми набалдашниками — их наполняли благовониями. Чтобы не задохнуться, когда ветер дул со стороны гребцов на корму, набалдашник трости приходилось все время держать около носа. Турки для спасения от вони часто использовали жаровни, прикрепляя их к кормовому настилу, а капитаны галер носили на груди широкогорлые флаконы с ароматическими маслами.

Скамья, к которой приковали Тимофея, имела в длину не больше сажени, и гребцы сидели на ней практически плечом к плечу. Впереди — голые, потные спины и грязные космы давно не стриженых волос на затылках товарищей по несчастью. Сзади — смрад и тяжелое дыхание. Через проход — то же самое.

Изредка галеры вместе с прикованными к веслам рабами мыли забортной водой, но чаще полагались на дождь, не утруждая себя лишними хлопотами. Бесконечные войны и набеги постоянно доставляли все новых и новых невольников, которых бросали в зловонный ад трюмов, не заботясь об их дальнейшей судьбе: море всегда готово принять тело умершего от непосильного труда или забитого надсмотрщиками, а освободившееся место займет новый раб.

Разглядывая гребцов, Головин понял, что по одежде можно определить, кто из них новичок, вроде него, а кто уже давно томится, прикованный цепью. Те, чья одежда истлела прямо на плечах, — старожилы зловонного ада; полуголые находятся здесь довольно давно, а еще сохранившие лохмотья попали на галиот месяц или два назад. Насколько можно было судить по внешнему виду, рабами были только христиане.

Казак поглядел на соседей по скамье. Почти касаясь его плечом, сидел полуголый темноволосый мужчина с широкой грудью и мощными руками. Карие глаза, правильные черты заросшего бородой загорелого лица. Интересно, кто он и как попал на галиот?

Следующий — почти голый, поджарый мускулистый человек с распухшим от удара бича лицом: один глаз у него почти заплыл багровой опухолью, а другой равнодушно взирал на мир. За ним ерзал на сиденье жилистый молодец в грязной набедренной повязке. Заметив обращенный на него взгляд Тимофея, он лукаво подмигнул. Последним, у самого борта, был прикован похожий на турка меднолицый человек с широченными покатыми плечами и огромными бицепсами. Львиная грива темных волос падала ему на спину, а на грудь спускалась раздвоенная борода, в которой уже проглянула седина.

Сосед легонько толкнул казака коленом, показал пальцем на свою грудь и тихо сказал:

— Болгар. — Его палец поочередно начал показывать на других гребцов, а губы шептали: — Грек… Франк… Арнаут…

Говорил он на "галерном жаргоне" — чудовищной смеси турецкого, татарского, греческого и хорошо знакомого славянского языка. Головин понял, что надо представиться, чтобы его по одежде не приняли за татарина.

— Рус. — Он тоже ткнул себя пальцем в грудь и увидел, как дрогнули в улыбке губы соседа.

— Братка, — шепнул он и тут же прошипел: — Джаззар! По проходу между скамьями бежал пучеглазый надсмотрщик с бичом. Грязный тюрбан на его голове съехал набок, голую загорелую грудь едва прикрывала засаленная безрукавка, короткие холщовые шаровары доставали только до колен, ноги были обуты в сплетенные из пеньки сандалии.

"Джаззар" — это мясник. — Тимофей мысленно перевел с турецкого кличку надсмотрщика. — Неужели проклятый работорговец, который вчера сказал, что меня накажет сама судьба, заранее знал, кому и для чего продаст меня?"

Заскрипел кабестан, вытягивая из пучины якорь. Галерный староста ударил в гонги, приказывая поднять весла. Засвистел бич пучеглазого Джаззара — он щедро раздавал удары и сыпал проклятия:

— Шевелитесь, назарейские свиньи! Живей, сыны оспы! Ну, навались сильнее!

Вместе со всеми гребцами Головин встал со скамьи, не желая получить от пучеглазого удар бичом. Так же, как другие, поставил правую ногу на упор, а левую — на переднюю скамью. Ухватившись за свою часть неимоверно тяжелого весла, он согнулся вперед, наваливаясь на толстый валек грудью. Потом распрямился, чтобы не задеть спины стонущих, обливающихся потом рабов, сидевших перед ним. Натужно крякнув, поднял свой конец весла и опустил его в воду. После этого, гремя тянувшейся от ноги цепью, налег на валек всей тяжестью тела и опустился на скамью рядом с товарищами.

Резкий удар бича подскочившего Джаззара заставил его дернуться от боли и зло стиснуть зубы. Надсмотрщик решил заставить его побыстрее научиться входить в ритм гребли и не мешать другим гребцам делать свою работу. Что ж, пока придется смириться, поскольку нет возможности ответить.

Галиот вспенил воду веслами и начал медленно разворачиваться носом в открытое море. Вскоре его качнуло первой сильной волной, и на мачте подняли парус. Но легче гребцам не стало. Болгарин, зло ощеря рот, налегал на весло грудью, издавая протяжные стоны. Грек греб молча. Его мускулистая спина блестела от пота, как лакированная. Остальных Тимофей просто не видел: надо было поднимать весло, тянуть его, садиться на скамью, вновь вставать. И так без конца, до темноты в глазах, до резкой боли в натянутых, как струны, сухожилиях.

Едкий пот щипал глаза, в ушах стоял неумолчный гул моря, и отдавались звоном удары в гонг. По проходу между скамьями неутомимо бегал Джаззар, размахивая бичом. Шипела вода за бортом, хлопало над головой линялое полотнище паруса, пытаясь поймать ускользавший ветер, скрипели снасти,

И весь старый корабль словно стонал в такт тяжелым выдохам прикованных к веслам рабов

— Шевелитесь, свиньи! — орал надсмотрщик — Наддай!

Солнце палило так, будто сверху лили на голову и плечи раскаленный металл. В горле пересохло, колени предательски подрагивали, валек весла обжигал ладони. Под языком катался маленький знак тайного братства, и возникла шальная мысль — проглотить его, подавиться и умереть! Но постепенно привычный к тяжелому физическому труду молодой человек втянулся в ритм гребли, и уже не стало никаких мыслей. Куда-то ушли все желания, незаметно навалилось отупение, и только — встать, сесть, поднять весло, переставить ноги, и вновь — встать, сесть.

Джафар блаженно развалился на ковре, расстеленном на корме у входа в каюту капитана. Обложившись подушками, он наслаждался прохладным ветерком и наблюдал, как медленно удаляется полоска берега с белыми домиками Кафы. Воспоминания о пережитом утром страхе его уже не тревожили: Джафар всегда старался быстро забыть все плохое и думать только о хорошем. Зачем излишне осложнять свою жизнь? Это с удовольствием сделают за тебя другие. Напротив Джафара, поджав ноги, сидел пожилой Карасман-оглу — капитан галиота.

— После каждого долгого перехода приходится менять много гребцов, — жаловался он Джафару. — Все время попадается какая-то падаль. Мрут как мухи.

— Ты их просто не кормишь, — лениво цедил толстяк. — Разве голодные рабы смогут разогнать твою старую посудину?

— Я никогда не перевожу даром хлеб, — насупился Карасман. — Можно подумать, что ты сегодня приволок неутомимого гребца. Два-три фарсаха , и его труп отправят на корм рыбам. А если придется идти в Магриб? Тогда вообще на скамьях будет пусто.

— Не гневи Аллаха, — примирительно усмехнулся Джафар. — Я купил для тебя урус-шайтана. Они все двужильные.

— Казак? — оживился капитан — Говорят, у них есть святой покровитель Зозима, который живет во льдах среди песьеголовых людей?

— Зосима? — поправил его толстяк. — Да, я слышал о нем. Еще они молятся другому святому, Николаю, и матери своего Бога.

— Вот пусть он и молится этой матери, — засмеялся Карасман. — А я погляжу, будет ли она сильнее плети моего надсмотрщика?

Он хлопнул ладонями по коленям и залился визгливым смешком. Джафар неодобрительно покосился на него и назидательно сказал:

— Нехорошо смеяться над святыми, даже если они другой веры. Не зря сказал пророк: кто может знать, кто будет жив, а кто умрет до следующей весны?

— Перестань, — пренебрежительно отмахнулся Карасман. — У меня полон трюм христианских собак, прикованных к веслам. И у каждого из них свои святые. Тем не менее, я хожу по морям уже не первый десяток лет… Лучше скажи, ты отправишься со мной к устью Дуная? Или у тебя другие планы?

— Другие, — не стал скрывать толстяк. — Скоро мы встретим галеру, и я перейду на нее. Она везет важный груз, который с нетерпением ждет наш хозяин в Стамбуле. А ты продолжишь плавание.

— Как знаешь, — равнодушно зевнул капитан. Несколько часов галиот шел вдоль берега, незначительно

удаляясь от него. Вскоре из-за мыса вылетела пятидесятивесельная галера, и на ее носу появился белый комочек дыма. Бу-ум — долетел звук выстрела пушки.

Карасман велел идти на сближение. Рабы налегли на весла, и суда медленно подошли друг к другу. Демонстрируя искусство мореходов, капитаны поставили галеру и галиот почти рядом и приказали поднять весла. С галеры перебросили веревку, и Джафар, вытирая выступивший на лбу пот, вцепился в нее побелевшими пальцами и перевалился через фальшборт. Перебирая веревку руками, он пошел по веслам к галере. С усмешкой наблюдавший за ним Карасман-оглу заметил на корме чужого судна красивую женщину в дорогом татарском наряде: она появилась на мгновение и скрылась в каюте.

Заметил ее и Головин. Сердце его внезапно сжалось: ему почудилось, что он увидел девушку из дворца Алтын-карги, приходившую к нему во сне минувшей ночью. Боже, разве он видел этот сон вчера, а не век назад?

— Что ты вытянул шею? — Бич Джаззара обрушился на спину раба. — Держи весло!

Нагнувшись к вальку, Тимофей метнул на Мясника ненавидящий взгляд, но, на его счастье, тот уже отвернулся, чтобы наказать другого гребца. Иначе казаку не миновать суровой кары: непокорных и ослабевших вытаскивали на мостки между рядами скамей и жестоко избивали бичами. Если после порки раб уже не мог подняться, цепь на его ноге расклепывали и бросали тело за борт. Вот и все.

— Да хранит тебя Аллах! — вслед Джафару прокричал Карасман.

Толстяк не ответил. Добравшись до борта галеры, он с облегчением вздохнул и крепко уцепился за протянутые руки матросов. Ощутив под ногами настил палубы, обернулся и помахал рукой капитану галиота, но Карасман уже разворачивал свой корабль, не желая зря терять времени. Джафар немного постоял, наблюдая, как удаляется галиот, и обернулся к подошедшему капитану галеры.

— Женщина на борту, Тургут?

— Да, эфенди, — поклонился капитан.

— Хорошо. Ты все сделал, как нужно?

— Все, эфенди. Ты можешь не волноваться. Но мне жаль старого Карасмана и его посудину.

— Не жалей, Тургут! Ты должен держаться за галиотом, но не подходить к нему ни при каких обстоятельствах.

— Я понял, эфенди…

Через несколько дней Головин немного приспособился к невыносимой жизни галерного раба. Впрочем, правильнее бы назвать ее не жизнью, а жутким существованием: оказаться прикованным цепью к скамье гребца на мусульманском галиоте было равносильно погребению заживо. По несколько часов кряду, иногда чуть не весь световой день рабы не отрывались от весла, натужно ворочая его гудевшими от усталости руками. Свистел над их головами беспощадный бич "мясника", заставляя собрать остатки сил, а вечером вконец изможденным людям бросали заплесневелый сухарь и давали миску жидкой баланды — Карасман не любил зря переводить хлеб!

Одежда казака быстро пропиталась вонючим потом и грозила вскоре превратиться в лохмотья, сделав его мало отличимым от старожилов адской каторги. От ожогов солнца на лице вздулись волдыри, в желудке постоянно ощущалась сосущая пустота, и нестерпимо хотелось пить, но рабы получали лишь по несколько глотков теплой протухшей воды.

Машинально двигая веслом, Головин размышлял, пытаясь понять, почему толстяк вступился за него на невольничьем рынке. Джафар рисковал жизнью, но не побоялся встать между натянувшими луки стражниками и вооруженным саблей казаком. Что двигало им? Жадность? А если нет, то какую же ценность представлял для него купленный раб, если ради сохранения его жизни турок решился рискнуть своей? Неужели только ради того, чтобы спасенного невольника приковали к веслу галиота? Спас, чтобы обречь на медленную мучительную смерть? Как-то не вяжется одно с другим. Конечно, среди турок и татар, как в каждом народе, есть разные люди. Но купить раба-славянина, да еще казака, а потом закрыть его своим телом от стрел стражников — это уж слишком даже для доброго турка!

От размышлений его отвлек незнакомый звук: по проходу между скамьями гребцов бежал до глаз заросший сивой бородой низкорослый человек, почти карлик. На его сморщенном лице застыла блаженная улыбка идиота. В коротеньких ручках он держал огромный деревянный ковш — от него к браслету на запястье человека тянулась цепочка. Расплющенные босые ступни карлика казались приставленными к его ногам от чужого тела. Они звонко шлепали по настилу, и этот звук заставил многих гребцов поднять головы.

— Течь, — шепнул болгарин, но Тимофей уже и сам догадался, что видит черпальщика: когда в трюмах начинала хлюпать вода, черпальщик вылезал из конуры под настилом и, ловко орудуя большим деревянным ковшом, выплескивал жижу за борт.

Джаззар не обратил на карлика никакого внимания — для него он был частью корабля и вызывал у мясника не больше интереса, чем крикливые чайки, кружившие над мачтой. Черпальщик скрылся под носовой платформой, на которой были установлены пушки, и вскоре застучал о борт своим ковшом, выплескивая воду…

К вечеру капитан направил галиот в спокойные воды большой бухты. Гребцы почуяли приближение долгожданного отдыха и без понуканий налегли на весла. Меньше чем через час корабль уже стоял на якоре. Надсмотрщики выволокли в проход между скамьями корзины с сухарями и начали раздавать ужин. Ложек не полагалось, баланду хлебали прямо через край щербатых мисок. Их было всего десять. Джаззар зачерпывал миской из котла чуть теплое варево и отдавал рабу. Тот должен был быстро перелить в себя баланду и вернуть миску. Медлительные награждались ударом бича.

Проглотив скудный ужин, Головин уткнулся лбом в отполированное ладонями весло, и устало прикрыл глаза. После целого дня напряженной работы ночь покажется удивительно короткой, а сон не принесет отдыха. Чуть только на востоке забрезжит заря, опять начнет щелкать бич, и ударят в гонг. Весла опустятся на воду, и томительно потянется время до вечера, пока галиот не бросит якорь в новой бухте.

Неожиданно казак почувствовал легкий толчок в спину. Он украдкой оглянулся и встретился глазами с сидевшим сзади рабом. Тот приложил палец к губам и показал под скамью. Головин посмотрел вниз и увидел совсем рядом со своим сиденьем вытянутую вперед грязную ногу незнакомого раба: между ее заскорузлыми черными пальцами торчал какой-то предмет. Пальцы нетерпеливо шевельнулись, словно призывая собрата по несчастью действовать быстрее. Казак незаметно опустил руку, принял передачу и чуть не вскрикнул от радости. Это была пилка! Тонкая, не больше пальца длиной, стальная вещичка показалась ему ключами от райских врат!

Крепко зажав пилку в кулаке, Тимофей затаился: не ровен час, проклятый Джаззар что-то заметит. Если у галерного раба обнаруживали пилку, его немедленно предавали смерти, а у всех остальных проверяли оковы: надсмотрщики прекрасно знали, что если не меньше половины гребцов перепилят кандалы, то, пользуясь внезапностью и численным превосходством, они могут захватить корабль.

Нет, кажется, Мясник ничего не видел: он сидит у трапа на корме в компании галерного старосты и второго надсмотрщика, надзиравшего за гребцами другого борта. Мучители тоже нуждались в отдыхе.

Так, а что лучше пилить: вбитую в основание скамьи скобу, цепь или браслет кандалов на ноге? Наверно, браслет: вернее, его заклепку. Она тоньше и быстро поддастся. А потом он разожмет кольцо на ноге — силы на это хватит, кандалы железные, а не стальные. Тимофей нащупал заклепку и принялся за дело, стараясь действовать бесшумно, но болгарин услышал слабое шарканье пилки по металлу и проснулся. Настороженно прислушавшись, он положил жесткую ладонь на локоть казака. Тот понял, что таиться бесполезно. Да и зачем? Разве они не прикованы к одной скамье, не ворочают одно весло, задыхаясь в зловонном трюме? И разве он потом не должен передать пилку болгарину? Глупо подозревать, что кто-то из рабов выдаст, надеясь получить за это лишний сухарь или вторую миску баланды: здесь всех ждет одна участь — смерть и выброшенный за борт труп!

Головин дал болгарину пощупать пилку. Тот возбужденно засопел и вдруг начал громко храпеть. Тимофей понял, что товарищ хочет заглушить скрежет пилки, и начал действовать смелее. Вскоре пилка больно оцарапала ему ногу, проскочив через ушко браслета кандалов. А ну-ка, если попробовать разжать кольцо? Крепко ухватившись за края браслета, он, как тисками, зажал его в пальцах и потянул. К его удивлению, басурманское железо поддалось легко: наверное, было рассчитано только на то, чтобы удерживать голого безоружного гребца.

Теперь наступила очередь казака изображать храпуна. Он передал болгарину пилку и показал, как лучше справиться с кандалами. Тимофей стонал и храпел, напряженно вглядываясь в темноту, чтобы не подкрался проклятый Джаззар.

Услышав возню, проснулись грек и француз. Их очередь пилить кандалы наступила еще до полуночи. Потом пилку передали арнауту.

— Я-я! — с радостным изумлением пробасил он, но франк зажал ладонью его волосатую пасть.

Один из турок, лежавший под фонарем у кормы, поднял голову, но, успокоенный привычными звуками, доносившимися из трюма, вновь уронил ее и заснул. Мерно расхаживал на мостике вахтенный матрос, шлепали по борту волны, на темном берегу резко прокричала ночная птица.

Наконец арнаут закончил работу, и пилка вернулась к Тимофею. Толкнув в, спину сидевшего впереди гребца, он передал ему инструмент уже испытанным способом — зажав между пальцами босой ноги. Теперь на скамье перед ними все пришло в движение, и раздался могучий храп: рабы быстро перенимали науку, как приблизить желанную свободу.

— Когда? — чуть слышно спросил нетерпеливый франк.

— Когда все, — шепотом ответил болгарин…

Гребцов разбудил свисток Джаззара. Корабль словно утонул в висевшем над морем плотном тумане, и из него медленно выплывали помятые лица рабов и ненавистная рожа Мясника. Надсмотрщик, что было сил дул в свисток, а потом схватился за бич: сначала раздались удары, а следом дошла очередь до сухарей и баланды. Когда Джаззар отошел, болгарин шепнул:

— Пилка уже на другом борту.

— Шторм будет. — Грек поднял голову и вглядывался в небо. Туман уже рассеялся, и над бухтой сияло солнце. Небо было пронзительно голубым и чистым. Лишь на горизонте плыли легкие белые облачка.

Франк недоверчиво улыбнулся и пожал плечами: какой шторм? Болгарин не обратил внимания на предсказание грека, а Тимофей был слишком занят своими мыслями. Только арнаут согласно закивал головой и прищелкнул языком. Гребцы разговаривали на галерном жаргоне: жуткой смеси татарских, турецких, славянских и греческих слов, но прекрасно понимали друг друга. Тем более что разговор обычно ограничивался одной короткой фразой — на большее не хватало ни сил, ни времени.

— Шевелитесь, свиньи! — заорал Джаззар, щелкая бичом. — Весла на воду!

Подняли якоря, и галиот вышел из бухты. Море было удивительно спокойным, ветер стих, поэтому парус не ставили,

273и рабам приходилось нелегко. Поднимаясь вместе с. веслом, Тимофей увидел далеко за кормой силуэт большого корабля. Наверное, его видели и с мостика, но турки не проявляли никаких признаков беспокойства, чувствуя себя в полной безопасности. Скорее всего, этот корабль тоже был турецким.

Примерно час шли вблизи от берега, потом капитан решил удалиться от него и направил галиот в открытое море. Обливаясь потом, жадно хватая открытыми ртами неподвижный, пропитанный вонью воздух, гребцы молили всех богов послать им ветер. Тогда поднимут парус, и станет легче дышать.

И ветер подул. Матросы оживились, забегали, поставили паруса. Они быстро наполнились, и галиот заметно прибавил ход. Удары гонга на корме стали реже, рабы получили передышку.

— Скоро шторм. — Грек снова поглядел на небо и нахмурился.

Еще несколько минут назад небосклон был абсолютно чист, а теперь его заволакивали тучи — серо-свинцовые, они быстро наливались чернотой грядущей бури и обкладывали горизонт сплошной пеленой. Галиот оказался словно в центре гигантской воздушной воронки: над ним еще вовсю сияло солнце, а вокруг сгущался мрак. Неожиданно парус безжизненно повис, но море начало волноваться, на гребнях волн появились пенистые барашки, усилилась килевая качка. Однако рулевой уверенно держал заданный капитаном курс, и галиот все время шел носом к волне.

— Навались! — вопил Джаззар. — Работайте, дармоеды!

Кусочек чистого голубого неба над мачтой стал уменьшаться с неимоверной скоростью. Буквально за полчаса сияющий день сменился сумерками — настолько стало темно. Налетел сильный порыв ветра, галиот рванулся вперед, мачта угрожающе заскрипела.

— Парус! — метался на мостике Карасман-оглу. — Убрать парус! Живее, если не хотите отправиться на корм рыбам!

Матросы бросились убирать парус. Полотнище хлопало и рвалось из рук, словно не желая подчиниться. Началась бортовая качка: волны окатывали полуголых гребцов и с шипением уходили прочь, чтобы вновь навалиться на галиот.

— Разворачивайся! — ревел капитан. — Впереди скалы!

Но развернуться оказалось не так-то просто. Парус, наконец, убрали. Зато ветер крепчал с каждой минутой. Корабль как щепку подбрасывало на волнах. На горизонте небо прорезала вспышка молнии. Рабы выбивались из сил, стараясь выгребать навстречу волнам. Нос галиота постоянно зарывался в воду, и временами казалось, что он уже никогда больше не скинет с себя накрывшую его пенистую волну, а переломившись, погрузится в пучину.

Со зловещим треском рухнула мачта. Ее обломки пришибли одного из надсмотрщиков и покалечили двух гребцов. Стоило им отпустить весло, как оно треснуло, и корабль подставил борт волнам. Сбив с ног рулевого, Карасман-оглу сам схватился за штурвал и сумел опять поставить галиот носом к волнам. Однако положение было весьма опасным: судно плохо слушалось руля. Капитан разразился проклятиями и приказал матросам занять на веслах место искалеченных рабов.

— Надо выбрасываться на берег! — крикнул грек. — Иначе мы все утонем.

Но Карасман упрямо пытался уйти в открытое море, опасаясь разбить корабль на прибрежных скалах. Однако сегодня для него был черный день.

— Турок нас утопит! — завопил грек.

— Молчи, скотина! Работай! — Джаззар перетянул его по спине бичом. Он остался в трюме один и, не задерживаясь около строптивого раба, кинулся по мосткам ближе к носу.

Грек отпустил весло и начал разжимать браслет подпиленных кандалов.

— Надо напасть на них сейчас, — торопливо говорил он. — Я умею управлять кораблем. Пригнитесь и бросайте весло!

— Берегитесь! — крикнул болгарин и упал, увлекая за собой Тимофея.

Грек, арнаут и франк тоже полезли под скамью. Сидевшие впереди и сзади рабы стали бросать весла и ложиться. Увидев это, Джаззар дико заорал, но его вопль был заглушён треском ломавшихся весел.

Головин разжал кольцо на ноге, вскочил и рванул по мосткам навстречу Джаззару. Оказалось, что Мясник едва достает ему головой до плеча, но задумываться над этим было некогда. Увернувшись от удара бича, казак перехватил руку надсмотрщика, резко развернул его и, как удавкой, захлестнул шею Мясника его же бичом. Уперся коленом в хребет турка и резко потянул за концы воловьих жил, из которых был сплетен бич. Джаззар еще больше выпучил глаза и засипел. Галиот качнуло, и сцепившиеся противники покатились по настилу.

А вокруг трещали ломавшиеся весла, дико выли рабы, шумели волны. Из-под кормового настила внезапно выскочил черпальщик и ловко вскарабкался на мостик. Карасман-оглу слишком поздно понял намерения карлика: он выкрикивал распоряжения матросам, кинувшимся за оружием, и тут на его голову обрушился тяжелый деревянный ковш. Череп треснул как орех, и Карасман замертво упал, пятная доски мостика кровью.

Яростно ревущая толпа гребцов ринулась на корму, размахивая обрывками цепей и оторванными от скамей досками. Когда Тимофей покончил с Джаззаром и поднялся на ноги, рабы уже добивали оставшихся в живых матросов, а на мостике стоял грек, твердо держа в руках штурвал.

— На весла, братья! — кричал он. — Иначе утонем! На весла! Надо выброситься на берег!

Черпальщик встал у гонгов и начал бить в них ковшом, задавая ритм гребцам. Подгоняемый порывами ветра, галиот стрелой полетел по волнам навстречу скалам.

— Выгребай, правый борт, выгребай! — командовал грек.

Весла гнулись под напором воды. Борьба за жизнь и желание сохранить счастливо обретенную свободу придавали гребцам новые силы. Медленно, страшно медленно скалы начали удаляться. Но радоваться еще было рано: далеко позади качалась на волнах большая турецкая галера. Видимо, там поняли, что на галиоте не все в порядке: с носа галеры ударила пушка. Не долетев до захваченного рабами судна, ядро зарылось в воду.

— Все на правый борт! Навались! — раздавался голос грека. Он оказался более умелым мореходом, чем погибший Карасман. Его зоркие глаза разглядели левее скал длинный и широкий залив, защищенный от волн выступающим в море мысом. Туда он и направил галиот.

— Левый борт! Табань!

Почти потерявшее управление судно развернуло огромной волной и на ее гребне внесло в залив.

— Бросай весла! Ложись!

Еще одна волна догнала галиот и ударила в корму. Раздался жуткий треск, казалось, что корабль сейчас перевернется, потоки воды обрушились на палубу, смыв за борт труп Карасмана. Все судорожно вцепились в скамьи и обрывки снастей. Судно стонало и скрипело, как смертельно раненный зверь, отчаявшийся вырваться из западни. Страшный удар потряс галиот, и он, распоров днище о камни, зарылся носом в прибрежную гальку. В пробоины шумно хлынула вода, пенистым потоком заполняя трюм. Карлик-черпальщик приплясывал и дико хохотал, кружась около обессилено опустившегося на мостик грека. Потрясая прикованным к руке ковшом, он показывал на прибывавшую в трюме воду.

Цепляясь за трап, ведущий на кормовую надстройку, Тимофей тяжело поднялся на ноги и ошалело помотал гудевшей головой. Неужели они спасены? Берег совсем рядом, и он сойдет на него свободным от цепей!

— Эй, выбирайтесь все на сушу! — прокричал грек, приложив ладони рупором ко рту. — Корабль может разломиться!

Помогая друг другу, оставшиеся в живых бывшие рабы пробирались на нос галиота и спрыгивали на камни. В открытом море, недалеко от входа в бухту, черным призраком качалась на волнах большая пятидесятивесельная турецкая галера.

Ветер пронизывал до костей. Земля под ногами вздрагивала от могучих ударов разбушевавшегося моря. Но, как ни странно, дождя не было, хотя по небу плыли черные грозовые тучи и часто сверкали молнии.

За широкой полосой пляжа, усыпанного обкатанной волнами галькой, громоздились валуны, и берег круто поднимался. Дальше стеной стояли деревья, тревожно шумевшие под налетавшим с моря ветром, — раскинувшийся на склонах гор лес казался черным, мрачным и загадочным.

На берег выбралось около сотни человек — остальные утонули при кораблекрушении и погибли в схватке с матросами.

Не сговариваясь, все направились подальше от бушующих волн, к обрыву, надеясь укрыться от ветра среди камней. Свалили в кучу добытую на корабле одежду и поставили корзины с сухарями. Рядом положили трофейное оружие. К великому разочарованию бывших рабов, добыча оказалась невелика: команда галиота состояла из трех десятков турок, поэтому одежды и оружия на всех не хватило. К тому же никто не хотел брать ружья и пистолеты без запаса пороха и свинца — каждый стремился завладеть саблей или ятаганом, схватить лук со стрелами или копье.

С тонущего корабля спасались беспорядочной толпой, хватай все, что подвернется под руку. Но, оказавшись в относительной безопасности, привычно начали искать знакомые лица тех, кто сидел рядом на скамье, ворочал с тобой тяжелое весло и делился сухарем. И почти сразу же послышались выкрики:

— Болгары! Есть болгары?

— Греки! Эллада!

— Македония! Македония!

— Итальяно, италъяно!

— Польска!

Люди старались найти соплеменников и земляков. Толпа бывших рабов пришла в движение, забурлила, стала быстро дробиться на кучки, которые немедленно выдвигали собственных предводителей.

— Где мы? Чей это берег? — раздавались голоса.

Всем хотелось знать, где они очутились, поскольку это могло стать важнейшим условием сохранения жизни и свободы.

Кроме того, надо было решать, что делать дальше: не век же сидеть на продуваемом ветрами берегу? Один из бывших рабов — рыжеволосый гигант со следами давней страшной раны на бедре — указал на грека, который взял на себя командование тонущим кораблем:

— Он должен знать!

— Да, да, пусть ответит! — поддержали другие.

— Тихо! — Грек взобрался на камень. — Я не могу ручаться за точность, но если мы недавно были около устья Дуная, а потом плыли на юго-запад, то это Болгария.

Он топнул ногой по камню, и в ответ раздался ликующий вопль нескольких бывших рабов-болгар. Остальные восприняли его сообщение сдержанно: Болгария стонала под гнетом турок. Конечно, отсюда ближе до Польши, Греции и Македонии, чем от скамьи галерного раба, но путь к дому долог и опасен. Предстояло идти через чужие страны, не имея одежды, оружия и не зная языка. Это между собой гребцы общались на галерном жаргоне, а как договориться с местными жителями, среди которых есть и мусульмане? Толпа опять зашумела, разгорелись споры о том, что делать дальше. Каждая группа земляков тянула в свою сторону.

— Двинемся по берегу моря, — горячо убеждал рыжеволосый гигант. — По крайней мере, не заблудимся и найдем пресную воду.

— Зачем? — возразил один из эллинов. — На галиоте осталась фелюга. Спустим ее на воду и поплывем. Море не хранит следов, а шторм скоро утихнет.

— Да, да, в море! — закричали другие греки.

— Надо уходить в горы, — твердили болгары. — Там лес, быстрые реки, глубокие ущелья. Ни одна погоня не найдет.

— Кто хочет в море? — кричали третьи. — Посмотрите, турецкая галера еще не ушла.

— Мы пропадем в горах! — вопил кто-то из итальянцев. — Болгары разбредутся по домам и оставят нас!

— Эллада там! — показал на юго-запад один из греков.

— А Польша там, — повернулся на север жилистый поляк с разорванным ухом.

— Как мы проплывем мимо Константинополя? — мрачно спросил черноглазый испанец.

Тимофей не вмешивался в спор; он присел на камень и молча слушал, что говорили его товарищи по несчастью. Естественно, каждому хочется побыстрее оказаться дома и совсем не хочется вновь попасть в лапы турок. Какой же путь избрать ему?

Морское путешествие отпадает: лодка всего одна, и никто не согласится плыть в сторону Крыма. Грекам, итальянцам и испанцу нужно добраться до пролива, умудриться проскочить мимо Константинополя, а там уже рядом Эллада и Средиземноморье. Скорее всего, они поплывут ночью, а днем будут прятаться в уединенных бухточках. Нет, им он не попутчик. Пожалуй, хватит с него морских путешествий, лучше мерить шагами сушу.

Рыжеволосый гигант звал идти по берегу. Казалось бы, вполне разумное предложение, однако на побережье ты все время на виду и негде укрыться в случае опасности. А самое главное — он зовет идти в том же направлении, в каком собираются плыть эллины. Наверное, лучше вместе с болгарами забраться в горы, раствориться в дремучих лесах и пробираться к Дунаю. Спуститься по нему и пешочком до Днестра: там уже валашские земли, от которых рукой подать до черкасских казаков, до Запорожской Сечи. Язык, говорят, до Киева доведет, а Тимофей свободно говорил на татарском и турецком. Подкараулит какого-нибудь басурмана, завладеет его конем и оружием, переоденется, прыгнет в седло и…

На грека, стоявшего на камне, давно перестали обращать внимание: главное, он сказал, где очутились бывшие галерники, а дальше пусть каждый решает сам за себя. Он слез с камня и сел рядом с Тимофеем. И тут же к ним подскочил возбужденный болгарин:

— С кем вы пойдете, братья?

Подошел озабоченный франк. За ним притопал невозмутимый огромный арнаут. Опустился на корточки рядом с греком и уставился на волны, яростно трепавшие полузатопленный галиот.

— Твои земляки хотят взять лодку, — обратился болгарин к греку. — Другие собираются идти по берегу моря, а мы уходим в горы. С кем вы отправитесь?

— Шторм скоро утихнет. — Грек посмотрел на тучи. — Сердце зовет меня плыть в Элладу, а разум подсказывает уйти в лес.

— А мне все равно, — беззаботно рассмеялся франк. — Но морем я уже сыт по горло. Лучше в горы, там безопаснее.

— Что решил ты? — Болгарин обернулся к казаку.

— В горы, — лаконично ответил тот.

Арнаут молча переводил взгляд своих темных глаз с одного товарища на другого и согласно кивал.

Тем временем стихийно образовались три группы беглецов. Первую составили болгары, к которым примкнули Тимофей, поляк с разорванным ухом, арнаут, франк и два македонца. Грек все еще колебался, не зная, на что решиться. Он то подходил к землякам, давал им советы, как лучше спустить на воду фелюгу, куда плыть и где искать пресную воду, то возвращался к болгарам.

Вторую группу сколотил рыжеволосый гигант: его избрали своим предводителем почти четыре десятка македонцев, сербы, греки и несколько итальянцев, — он убедил их, что путь по берегу моря самый удобный и безопасный. К ним же пристал и карлик-черпальщик, так и не бросивший свой ковш, хотя цепь разбили камнями. Двадцать семь бывших рабов — преимущественно греки, итальянцы и один испанец — решились плыть на фелюге.

При дележе оружия спорили до хрипоты, но, в конце концов, разобрались без драки. По общему согласию, большую часть сухарей и запас пресной воды отдали тем, кто собирался вновь пуститься в плавание. Зато их обделили оружием.

Прощание было недолгим. Короткий взмах руки, пожелание удачи, и две группы людей направились в разные стороны, а третья осталась на берегу. Оставшиеся смело полезли на полузатопленный галиот, надеясь спустить на воду подвешенную за его кормой фелюгу. Грек, который был прикован вместе с Тимофеем, вдруг заметался. Он горячо обнимал остающихся и никак не мог оторваться от них. Потом кинулся догонять уходящих в горы, но вдруг остановился и вернулся к галиоту.

— Эй! — окликнул его болгарин. — Ты остаешься?

Эллин жалко улыбнулся, потоптался на месте, потом обреченно махнул рукой и бегом догнал карабкавшихся на откос товарищей.

— Я с вами!

На откосе Головин оглянулся. У полузатопленного галиота копошились маленькие фигурки полуголых гребцов. В море по-прежнему качалась на волнах огромная турецкая галера, выгребая против ветра. По небу неслись рваные облака, но в промежутках между ними кое-где проглядывало чистое небо. А вдоль пенистой полосы прибоя, растянувшись неровной цепочкой, уходили галерники, предводительствуемые рыжим гигантом. Он широко шагал впереди, положив на плечо длинное копье, казавшееся издали тонкой тростинкой в его могучих руках. Позади всех вприпрыжку скакал по камням карлик-черпальщик, так и не расставшийся с ковшом.

Неожиданно болгары остановились и заспорили, в какую сторону идти. К сожалению, итальянец оказался прав — они хотели разбрестись по домам, и никто не желал зря терять время, забираясь глубоко в лес. Среди болгар уже образовались маленькие землячества по три — пять человек, чьи селения стояли неподалеку друг от друга. Все хотели получить как можно больше оружия: кричали, ссорились и размахивали руками. Тимофей с трудом понимал, о чем они говорят, но и так было ясно, что единым отрядом дальше двигаться не удастся.

Невозмутимый арнаут опустился на корточки и терпеливо ждал. Грек прислонился плечом к дереву, брезгливо поджал губы и мрачно наблюдал за спорщиками. Кто знает, может быть, он уже пожалел, что не остался на берегу, и теперь прикидывал: не поздно ли вернуться к своим?

— Пся крев! — выругался поляк с разорванным ухом. — Так мы никогда не уберемся от моря.

Два македонца немедленно примкнули к тем, кто хотел отправиться на юго-запад: это как нельзя лучше совпадало с их планами. Ничего не понимавший франк дергал Тимофея за рукав и встревожено спрашивал:

— Что случилось? Почему они кричат? Надо уходить!

— Они опять хотят разделиться, как те, на берегу, — объяснил Головин.

— Глупо, — покачал головой франк.

Оставив спорящих, к ним подошел болгарин. Лицо его было потным и разгоряченным, на щеках выступил лихорадочный румянец.

— До моего дома отсюда несколько дней пути, — без лишних предисловий сообщил он. — Я готов отвести вас к себе, дать одежду и пищу, а потом проводить каждого, куда он пожелает. Кто со мной? Нам все равно придется разделиться: никто не хочет уступить.

— Где твой дом? — поинтересовался поляк и показал на север: — Если там, я иду.

— Да, почти там, — подтвердил болгарин. — В горах.

— Я тоже пойду, — решился Тимофей.

— Мне опять придется выбирать, — грустно улыбнулся грек. — Разум зовет на юг, а сердце — на север. Я иду с вами! Мне просто не хочется через несколько дней остаться одному.

— Мне все равно, — привычно заявил франк. — Но лучше иметь хоть какую-то цель, чем отправляться с этими болванами, которые опять начнут спорить и ругаться. Моя родина так далеко, что безразлично, в какую сторону идти.

— Не осуждай их, — примирительно заметил казак. — Они хотят быстрее попасть домой.

Арнаут молча поднялся и встал рядом, давая понять, что он не собирается покидать их.

Вновь, уже который раз за сегодня, начался раздел оружия и скудных запасов. Головину и его товарищам достался лук с десятком стрел, старый ятаган и по три сухаря, покрытых тонкой пленкой плесени. Неугомонный франк хотел выменять у одного из македонцев длинноствольный пистолет, предложив за него свои сухари, но Тимофей отговорил его: у них нет ни пороховницы, ни свинца, а таскать по горам бесполезную тяжесть не имеет смысла, сухари хотя бы съесть можно.

Забыв недавние споры и раздоры, галерники распрощались, от всего сердца пожелав друг другу удачи. И разошлись в разные стороны. Маленький отряд, проводником которого стал болгарин, отправился на север, забираясь все выше в горы…

Еще до темноты они успели далеко уйти от побережья. Привал устроили только один раз, когда увидели в долине быструю светлую речку с каменистыми островками отмелей. Уж больно всем не терпелось смыть с себя грязь, соль морской воды и въевшегося в кожу пота. Купались, разделившись на две партии, — одни караулили на берегу, а другие плескались в студеной воде. Потом, чтобы согреться, пришлось бежать, но зато наверстали упущенное время.

По дороге болгарин настрелял из лука птиц; как он утверждал, все они годились в пищу. Но с ним никто и не спорил — каждый был готов съесть даже ядовитую змею, лишь бы утолить голод, все чаще напоминавший о себе спазмами в желудке. Тимофей порадовался, что не пропало ни одной стрелы — болгарин не знал промаха.

Когда стало смеркаться, отыскали укромное местечко для ночлега и развели костер: как оказалось, сметливый франк вытащил кремень из турецкого пистолета, когда собирался меняться с македонцем. Нарвали сухого мха, ударили по кремню ятаганом и раздули слабо затлевший огонек. Птиц не ощипывали. Выпотрошили их, завернули в листья, сдвинули костер и сунули в горячую золу. Вскоре уже все жадно раздирали полусырое мясо и обгладывали косточки. Съели по сухарю, запили водой и стали устраиваться на ночлег.

— Может быть, каждый из нас расскажет о себе? — предложил болгарин. — Мы вместе были на галерах, вместе добыли свободу и должны доверять друг другу. Меня зовут Богумир. Я родился в этих горах, но уже много лет не был дома.

— Куда же ты нас ведешь? — встревожился поляк. — Может, и дома твоего нет?

— Кто знает? — грустно улыбнулся Богумир. — Но всегда хочется надеяться на лучшее. У меня оставались там старый отец и сестра.

— Как ты попал на галеры? — спросил Головин. Он говорил на турецком. Этот язык хорошо понимали все гребцы.

— За сопротивление туркам. Хотели казнить, но им всегда нужны рабы на весла. Поэтому мне не отрубили голову, не посадили на кол, а приковали к скамье. Не беспокойтесь, если мы не найдем моих родных, наверняка остались соседи, которые помнят меня.

— Пан Езус! — перекрестился поляк. — Вечно мне не везет, даже в мелочах. Ну да ладно. Моя история совсем простая: был солдатом, попал в плен к татарам, а они продали туркам. А те не нашли ничего лучшего, чем посадить на весла. Вы можете называть меня пан Яцек Маслок. Хотя… Какой из меня сейчас пан, зовите просто Яцеком.

Все невольно улыбнулись. Действительно, полуголый, с порванным ухом, так и не смывший до конца въевшуюся грязь, поляк был похож на лесного бродягу-разбойника.

Грек подбросил в огонь веток и тихо представился:

— Кондас. Это мое имя. Был владельцем и капитаном корабля. Страшно сказать, но меня продали туркам христиане.

— Как это? — удивленно вылупился на него Яцек.

— Вот так. — Кондас криво усмехнулся. — Я перевозил грузы для турок, а они в это время затеяли войну с испанцами. Корабль его католического величества взял мою посудину как приз. Меня обратили в католическую веру, и я с удовольствием согласился на это, чтобы не попасть на костер инквизиции как еретик. Монахи, как они говорили, спасли мою душу, а остальное их не интересовало. Зато светские власти запродали мое тело, объявив преступником. Вот так я оказался на галиоте.

Повисло молчание. У каждого из собравшихся около костра людей была своя история, но все они заканчивались одинаково: кандалами и скамьей гребца на турецкой галере. Каково будет продолжение их историй? Тимофей хотел рассказать о себе, но его опередил арнаут:

— Сарват! — Он ткнул пальцем себя в грудь и гордо добавил: — Разбойник!

— Ты турок? — быстро обернулся к нему Кондас.

Казак заметил, как вдруг напрягся Богумир и побледнел Яцек. Никто не ожидал, что рядом с ними окажется один из тех, кто лишил их свободы.

— Я шкиптар, албанец, — с достоинством выпрямился Сарват. — Мое имя вселяло ужас в турок. Я грабил купеческие караваны на суше и корабли на море. Сам султан повелел изловить и казнить меня. Когда я попался, удалось скрыть свое имя, а другие меня не выдали даже под пыткой. Поэтому я с вами.

Неожиданно франк захохотал, вытирая выступившие на глазах слезы.

— Что тебя так развеселило? — спросил Богумир.

— Сейчас поймете. — Все еще смеясь, франк начал свой рассказ: — Меня зовут Жозеф. Фамилии своей я не знаю, поскольку не знаю, кто были мои родители. С детства я бродяжничал, жил при монастыре, собирал подаяние, потом связался с разбойниками, а когда меня схватили, согласился отправиться добровольцем на войну с берберийскими пиратами: это был единственный способ избежать виселицы. Так я стал солдатом. Наш лейтенант, в общем-то, добрый малый, был родовитым дворянином и моим тезкой. Его звали Жозеф де Сент-Илер. В одном из сражений он был убит, и я взял его бумаги, чтобы потом передать их родственникам, но сам угодил в плен к арабам. Не желая быть проданным на знаменитом невольничьем рынке Бадестан, я назвался именем своего лейтенанта. Бумаги были при мне, арабы поверили и назначили выкуп. Вице-консул написал во Францию, и оттуда приехал брат де Сент-Илера. Вот тут-то все и раскрылось!

— Не повезло, — сочувственно прищелкнул языком Кондас.

— Еще как, — Жозеф хлопнул ладонями по коленям. — Но слушайте дальше! Мавры, конечно, страшно разозлились, но у меня еще оставалась надежда быть выкупленным монахами ордена Святой Троицы или ордена благодарения. Они вечно собирают милостыню по церквам и на всех перекрестках. Арабы их никогда не трогают, потому что монахи привозят деньги. Но меня выкупили не монахи.

— А кто же? — заинтересовался Яцек.

— Де Сент-Илер!

— Добрый человек, — удивленно покачал головой Тимофей.

— Да, — согласился Жозеф. — Он заявил, что раз его брат погиб, а деньги уже у мавров, то пусть христианская душа получит свободу. Мы отплыли домой и благополучно прибыли в Марсель. Благородный де Сент-Илер уехал в свой замок, а я подался в наемники к испанцам и вскоре отплыл в Вест-Индию, надеясь сказочно разбогатеть. И надо такому случиться, что на наш корабль напали пираты, вышедшие из гавани Сале! Я вновь оказался в плену и, не долго думая, опять назвался де Сент-Илером.

— Смело, — заметил грек. — Ты надеялся, что он еще раз тебя выкупит?

— Нет, просто хотел выиграть время, — засмеялся француз. — Мне удалось бежать, переодевшись мусульманином. В гавани я украл лодку и вышел в море. Меня подобрал испанский корабль, но сколько я ни доказывал, что я не араб, мне не верили. Кинули в трюм и привезли на другую сторону земли.

— Ты был в Индиях? — изумился Головин.

Ему доводилось слышать о далеких и загадочных владениях Испании в Новом свете, но он впервые видел человека, который побывал там. Да, любопытная подобралась компания на скамьях гребцов турецкого галиота: донской казак, греческий капитан, болгарский повстанец и албанский разбойник. А к ним в придачу отчаянный искатель приключений, которому неизвестно даже место собственного рождения.

— Я там был рабом на плантациях, — объяснил Жозеф. — Поверь, это не многим лучше, чем сидеть на веслах у турок. День и ночь я мечтал о свободе, и вот она пришла в образе пиратов, напавших на остров. Мне удалось улизнуть во время суматохи и перебраться на другой остров. Наконец, я честно заработал деньги и решил вернуться на родину. Сел на корабль и…

— И что? — поторопил его заинтригованный Богумир.

— Опять попал в руки мавров! Пришлось согласиться принять магометанство и стать таким же разбойником, как они. Год я плавал на их кораблях в качестве судового плотника. Но тут янычары что-то не поделили с алжирским беем, и я попал в плен к туркам. Конец истории вам хорошо известен. А смеялся я потому, что испытал почти все то, что выпало на долю Яцека, Кондаса и Сарвата. Если хотите, можете называть меня Жозеф де Сент-Илер. А можете — просто Жозеф.

— Одиссея, — сочувственно вздохнул Кондас.

— Турок резать надо, — пробасил албанец.

Все примолкли и посмотрели на Тимофея: он один еще ничего не сказал о себе. А что ему говорить? Рассказать все как есть? Нет, распускать язык нельзя.

— Вы слышали о казаках, которых басурманы называют урус-шайтанами? Я один из них. В бою с татарами был ранен, — Головин дотронулся до шрама над ухом, — и попал в плен. В Кафе меня продали на галеру.

— До тебя с нами на скамье тоже сидел русский, — сказал Богумир.

— Его убил Джаззар, — тихо добавил Жозеф. — Как тебя зовут?

— Тимофей.

— Трудное имя, — покачал головой грек. — Но я постараюсь его запомнить. Теперь давайте спать, и так заболтались.

— Надо бы выставить караульных, — предложил Головин.

Сарват вызвался сторожить первым. Потом его должен был сменить Яцек, а под утро заступал на караул Жозеф. Ночь прошла спокойно: в дремучем лесу некому было побеспокоить усталых беглецов, разве только зверю или птице.

Как только на вершины гор упал первый луч солнца, француз поднял всех на ноги. Сборы были недолгими: сжевали по сухарю и отправились в путь. Каждому вырезали длинный и крепкий посох, чтобы легче одолевать крутые подъемы и перепрыгивать через расщелины. Шагали гуськом, следя за Богумиром, который отыскивал дорогу.

У первого же ручья остановились напиться и освежить прохладной водой разгоряченные лица. Яцек пожалел, что нельзя набрать воды, чтобы промочить в дороге пересохшее горло, эх, хоть бы сухую тыкву найти! Кондас посоветовал ему напиться впрок, а неунывающий Жозеф рассказал о горбатых верблюдах, способных пересечь любую пустыню, поскольку они могут обходиться без пищи и воды долгие месяцы. На это поляк кисло заметил, что ему, в довершение всех несчастий, не хватало еще обзавестись горбом.

К полудню перевалили через гору и спустились в долину. Ко всеобщему сожалению, не удалось подстрелить даже маленькой птички. Вся живность в лесу словно попряталась, стараясь не попадаться людям на глаза. И еще ни разу беглецы не увидели следов местных жителей, как будто вся округа вымерла: ни звука пастушьей свирели, ни дымка костра на горизонте.

— Сколько нам еще идти? — догнав Богумира, поинтересовался Кондас. — Если сегодня охота будет неудачной, голод заставит нас остановиться.

— Надеюсь, доберемся до места завтра вечером, — успокоил его болгарин. — Ну, самое позднее послезавтра.

— Хорошо, если так, — пробормотал слышавший их разговор поляк.

Примерно через час бывшие рабы снова начали подниматься в гору: Богумир отыскал старую пастушью тропу, которая вела к перевалу и дороге. Дальше предстояло опять спуститься в долину, пересечь ее и по лесистому склону добраться до его родной деревушки. Услышав, что конец пути близок, все зашагали бодрее, а Жозеф даже принялся насвистывать какую-то песенку. Сарват неодобрительно покосился на него, но промолчал.

Вскоре тропа действительно вывела их к старой дороге, петлявшей среди скал. Неожиданно послышался стук копыт.

— Вниз! — крикнул Богумир.

По другую сторону дороги начинался пологий откос, густо заросший кустарником. Бывшие рабы во весь дух кинулись к спасительным кустам. Головин оглянулся: на дорогу вылетело несколько конных турок на разномастных лошадях. Заметив убегавших людей, один из них гортанно закричал и вскинул лежащее поперек седла ружье. Выстрел словно подстегнул беглецов: с треском ломая ветви, они врезались в заросли и не разбирая дороги помчались дальше, к лесу.

Их не преследовали. Турки еще несколько раз пальнули из ружей и прекратили стрельбу, видимо решив не тратить зря порох. О чем-то посовещавшись, они поскакали дальше и вскоре скрылись за поворотом дороги.

Добежав до полянки, Тимофей остановился и несколько раз издал в разные стороны трескучий звук, подражая крику встревоженной сороки, надеясь, что товарищи услышат и поймут, где он. Не хватало только потерять друг друга!

Первым из кустов вылез мрачный Сарват. Обернулся и погрозил увесистым кулаком ускакавшим туркам. Следом появились Кондас и Богумир. Последним на поляну вышел Жозеф: тащил окровавленного, жалобно стонавшего Яцека — турецкая пуля ранила его в бедро.

— Мне всегда не везет. — Поляк морщился от боли и часто облизывал пересохшие губы. — Вот и сейчас…

Головин и Кондас осмотрели его рану. Опасности для жизни она не представляла, но передвигаться самостоятельно Яцек уже не мог. И надо было вытащить пулю, чтобы избежать возможных осложнений. Арнаут молча взвалил раненого на свою широкую спину и двинулся в глубь леса. Остальные поспешили за ним.

— В долине есть речка, — сообщил болгарин. — Там мы промоем его рану и перевяжем.

— Чем? — нахмурился Кондас. — У нас нет даже чистых рубах!

— Приложим траву, а сверху примотаем тряпками, — предложил казак.

Когда вышли к реке, у Яцека уже начался жар. Лоб покрылся мелкими бисеринками пота, глаза покраснели; сдерживая стоны, он мотал головой и скрипел зубами.

Быстро развели костер. Кондас вымыл клинок ятагана и начал прокаливать его над огнем. Поляка уложили на землю. Албанец навалился ему на ноги, Жозеф сел на плечи. Болгарин принес в пригоршнях воду и выплеснул ее на рану. Тимофей взял у грека ятаган, умело сделал разрез и запустил в него пальцы, нащупывая пулю. Яцек взвыл и закатил глаза, выгибаясь от боли.

— Вот она! — На окровавленной ладони казака лежал сплющенный кусочек свинца. — Богумир, еще воды!

Кондас сдвинул края раны и залепил ее кашицей из разжеванной травы. Сверху положил лист подорожника и замотал тряпками.

— Хорошо, что пуля сидела неглубоко. — Он выпрямился и вытер руки пучком травы. — Но откуда здесь взялись турки? Неужели ищут нас?

— Случайность, — убежденно ответил болгарин. — Откуда им знать, куда мы направились?

— Надо уходить, — пробасил Сарват.

— А Яцек? — обернулся к нему Жозеф. — Он не сможет идти.

— Далеко еще до твоего дома? — спросил Тимофей у Богумира.

Тот недовольно поморщился, хмуро глядя на густо поросшие лесом горы, словно обступившие беглецов.

— Я уже говорил, что нам пробираться еще день или два. Но Яцек?

— Понесем его по очереди, — предложил Кондас.

В желудке у арнаута громко заурчало, и все невольно подумали, хватит ли у них сил тащить потерявшего сознание поляка через перевалы и по горным кручам. Движение маленького отряда неминуемо замедлится, и путь до обещанного Богумиром пристанища может растянуться еще на несколько дней, а ведь еще надо учитывать время, необходимое для поисков воды и пропитания. Чем перевязать Яцека, что делать, если его рана загноится?

— Ладно, пошли. — Грек поднял Яцека и с помощью Жозефа взгромоздил его себе на спину. — Хватит болтать.

— Интересно, что сталось с теми, кто остался на берегу? — ни к кому не обращаясь, спросил Головин.

Ему никто не ответил. Разве дано человеку знать то, что скрыто от него временем и пространством.

Широко расставив толстые ноги, Джафар стоял на носу галеры, стараясь разглядеть, что творится на берегу бухты. Рядом застыл капитан галеры Тургут. Шторм уже стихал, в разрывах между тучами проглядывало чистое небо, шквалистый ветер налетал реже, но волны были еще большими: море, словно тяжело дышало после бури, высоко вздымая и опуская свою необъятную грудь, и бешено набрасывалось на прибрежные скалы.

— Я не рискну войти в бухту, — заявил Тургут, глядя на пенистые водовороты в узком проливе. — Во время шторма вода стояла выше, ветер гнал волны, а у галиота осадка меньше, чем у галеры. К тому же они стремились выброситься на берег, а нам это не нужно.

— Тогда разбей остатки их посудины из пушек, — недовольно пробурчал Джафар.

— Не достать, — отрицательно мотнул головой капитан. — Слишком далеко.

— Проклятье! Я не собираюсь торчать здесь до судного дня. Пусть выстрелят из пушки, пора кончать! Кажется, они наконец разошлись.

Тургут махнул пушкарям. Носовое орудие рявкнуло, выбросив из жерла клуб сизого порохового дыма. Маленькие фигурки на берегу бухты начали двигаться быстрее.

— Засуетились, шакалы, — презрительно засмеялся Джафар.

Он отослал капитана и остался на носу галеры в одиночестве: терпеливо ждал дальнейшего развития событий, ход которых был заранее предрешен…

Услышав выстрел пушки с галеры, уходившие по берегу моря бывшие рабы сразу прибавили шаг, словно их стегнули кнутом. И только ковылявший в самом хвосте цепочки карлик-черпальщик все больше и больше отставал, а потом уселся на камень и положил рядом свой ковш.

— Догоняй! — окликнули его.

— Идите, — успокоил уходивших коротышка.

Он сгорбился на камне, уныло глядя на пенистые волны, лизавшие прибрежную гальку. Казалось, он поглощен бездумным созерцанием морских далей и наблюдением за хлопьями грязно-желтой пены, оставленной волнами. Вскоре нестройная колонна бывших рабов скрылась из виду, но карлик не бросился следом и не проявил никакого беспокойства. Он отвернулся от моря и стал смотреть на высокий береговой откос.

Примерно через полчаса на краю откоса появился всадник. Он привстал на стременах, осмотрел берег, заметил карлика и призывно помахал ему рукой. Черпальщик немедленно сорвался с места и, даже не вспомнив о своем ковше, бросился к откосу. Ловко карабкаясь по нему, он ухватился за копье, которое ему протянул всадник, чтобы помочь выбраться.

На гнедом коне сидел средних лет чернобородый турок, вооруженный копьем и кривой саблей. Его широкую грудь облегал легкий кожаный панцирь с медными пластинами, а голову покрывал островерхий стальной шлем.

— Ну? — сердито спросил он карлика.

— Всех, кто на берегу. — Урод скорчил мерзкую гримасу и дико захохотал.

Турок нагнулся, ухватил карлика за воротник грязной, сопревшей рубахи, легко поднял и посадил перед собой на седло. Хлестнув коня плетью, он подскакал к трем десяткам хорошо вооруженных всадников, ожидавших его распоряжений.

— Всех! — прокричал он и сделал им знак следовать за собой.

— Всех, всех, всех! — подпрыгивая перед ним в седле, хохотал коротышка. — Всех!

Турки на скаку доставали луки и выдергивали из колчанов стрелы, готовясь к кровавой потехе…

Для уходивших по берегу моря гребцов появление на крутом обрыве нескольких десятков конных турок было полной неожиданностью. Бывшие рабы даже не успели схватиться за оружие, как на них градом посыпались стрелы, неумолимо находившие цель. Несчастные заметались в поисках укрытия, не слушая призывов рыжеволосого гиганта, который пытался указать им путь к спасению: он первым правильно оценил ситуацию, смело кинулся навстречу лучникам и спрятался под обрывом, где стрелы не могли его достать. Десятка полтора гребцов сумели присоединиться к нему, но, как оказалось, турки не намеревались уходить, не завершив бойню.

Спешившись, они легли на край обрыва и выстрелами из пистолетов добили горстку отчаянных смельчаков. Потом спустились вниз и выхватили ятаганы…

— Ага будет доволен. — Чернобородый турок окинул взглядом усеянный трупами берег и обернулся к следовавшему за ним по пятам карлику: — Смотри, если ты ошибся, их участь покажется тебе счастьем.

— Делай, что тебе приказано, — огрызнулся урод. — И доставь меня к аге. А там я сам буду отвечать за себя.

Чернобородый криво усмехнулся и приказал садиться на коней. Отряд поскакал к полузатопленному галиоту…

Джафар не уходил в каюту до тех пор, пока на берегу не покончили с теми, кто намеревался отплыть на фелюге. Только увидев, что один из всадников начал размахивать пикой с привязанным к ней размотанным полотнищем белой чалмы, он приказал Тургуту выстрелить из пушки и лечь на курс к Стамбулу. После сигнального выстрела с галеры конный отряд внезапно исчез, а огромный корабль медленно развернулся и, вспенивая волны длинными веслами, направился в открытое море…

Через несколько часов чернобородый турок бросил покрытого дорожной пылью карлика к ногам Али, ожидавшего известий в одном из домиков небольшой приморской деревушки.

— Говори, — милостиво разрешил Али и пнул урода носком желтого сапога.

— Нужные тебе люди, высокочтимый ага, ушли в горы с болгарами, — по-собачьи глядя на него снизу вверх, сообщил черпальщик.

— Ты сам осмотрел каждого убитого? — прищурился Али.

— Да, ага, — подобострастно подтвердил карлик.

— Хорошо. Теперь поставьте на всех дорогах дозоры, чтобы мимо них не проскользнула и тень пророка! Первый, кто сообщит, где сейчас находятся беглецы, получит в награду коня. А тот, кто осмелится тронуть их хоть пальцем, получит в награду смерть!

Чернобородый низко поклонился и вышел, а доверенный Фасих-бея ласково поднял карлика и усадил его на скамью.

— Ты устал, Савва, я понимаю. Тебя ждут награда и отдых. Но скажи мне, хорошо ли ты запомнил тех, кто ушел в горы? Ты сможешь их узнать?

— Так же, как и они меня, — захохотал урод.

— Прекрасно, — Али хлопнул в ладоши. — Мы будем следовать за ними повсюду, а ты станешь нашими глазами. Как думаешь, если тебя снова свести с ними, рабы поверят в сказку о счастливом спасении от турок?

— Не знаю, — карлик пожал узкими плечами, — наверное, лучше этого не делать. Мое новое появление будет слишком подозрительным.

— Тогда иди, отдыхай, — разрешил Али.

Когда урод вышел, он сел за стол и принялся писать донесение — подробно рассказывал Фасих-6ею, как выполняются его поручения. За дверями послышался шум, потом они приоткрылись, и заглянул чернобородый предводитель конников. Ухмыляясь, он показал Али старое решето, в котором, подобно жуткому плоду, лежала отрубленная голова уродца.

— У него была слишком хорошая память, — равнодушно посмотрел на решето Али. — Иди, Юсуф, не мешай. Видишь, я занят важным делом.

И вновь принялся за письмо: Фасих-бей с нетерпением ждал известий от своих верных слуг…

Глава 9

Владения польского короля начинались в двухстах верстах от Москвы: в Дорогобуже стоял гарнизон рейтар, а Смоленск — старинный, исконно русский город, славный боевым прошлым и готовый к новым подвигам, — находился уже в глубине чужой территории.

Посланцы Бухвостова торопились. Помня его наставления, они погоняли лошадей и отмахали больше полутора сотен верст, не останавливаясь для отдыха ни в убогих деревеньках, лежавших у шляха, ни в маленьких городках. Впереди на высоком мышастом жеребце скакал Терентий Микулин. На груди у него, под суконным кафтаном, согретое теплом его сильного тела, было спрятано металлическое зеркальце немецкой работы. Следом поспешали Павлин Тархов и Иван Попов, одетые приказчиками. Первый ехал на огромном вороном жеребце, зло сверкавшем налитыми кровью глазами, а второй — на татарской лошадке, неказистой с виду, но необычайно выносливой. Каждый вел в поводу еще по две лошади, нагруженные тюками с товаром.

Мерно стучали копыта, оседала на придорожной траве сухая, прокаленная летним солнцем пыль. Встречный ветерок освежал разгоряченные лица путников, уже много часов не слезавших с седел: они хотели еще до наступления сумерек пересечь границу и заночевать на постоялом дворе у знакомого корчмаря Исая. Путешествовать ночью по дорогам, тянувшимся среди непроходимых густых лесов, было небезопасно. Даже трое хорошо вооруженных отважных людей легко могли стать добычей лютовавшей в окрестностях шайки разбойников. Глазом моргнуть не успеешь, как рухнет на голову заранее подпиленная толстая ель с острыми сучьями, а коней схватят под уздцы. Без лишних разговоров воткнут в ребра вилы или всадят в спину длинный нож, и никто не подумает крикнуть: "Кошелек или жизнь!" Здесь предпочитали забирать сразу все, не оставляя после налета нежелательных свидетелей. Поэтому путники обрадовались, увидев огоньки, призывно мерцавшие в окнах корчмы, — они сулили долгожданный отдых и надежный кров над головой.

Между тем сумерки сгущались. В низинах поплыли белесые космы тумана, холодной росой оседая на траве. Где-то прокричала перепелка: пьють, спать пора, пьють. Стеной стоявший по обочинам шляха лес словно придвинулся ближе и нахмурился. Последние лучи заходящего солнца с трудом пробирались между стволов деревьев, но уже не могли рассеять черные тени. Путники принялись нахлестывать лошадей и вскоре въехали в ворота постоялого двора.

Встречать гостей вышел сам Исай — тощий, горбоносый, с вечно растянутым в угодливой улыбке большим ртом, — он засуетился вокруг приезжих, покрикивая на нерадивых работников:

— Ну что встали, бездельники? Помогите снять тюки, несите их в дом!

Постоялый двор представлял собой просторную площадку, с трех сторон окруженную строениями. Слева возвышался двухэтажный рубленый дом: внизу располагалась корчма, а наверху постояльцам предлагали комнаты для ночлега Напротив вросли в землю низенькие сараи и амбарчики почти без окон, но с широкими дверями, закрытыми на массивные замки. Между сараями и домом стояла конюшня — новенькая, еще сохранившая запах свежего смолистого дерева.

— Вот, отстроился, — похвастался Исай, показав на конюшню. — Старая сгорела в прошлом году. Проходите в дом, выпьем по чарочке за благополучную дорогу. А у меня для вас и хорошая комната есть: специально приберег, будто знал.

Работники повели коней по двору, чтобы остыли после долгой скачки, а хозяин, не переставая улыбаться и кланяться, позвал путников в корчму. Некрасивая, такая же носастая, как муж, хмурая жена Исая быстро собрала на стол. Принесла горшок с жирной похлебкой, подала ложки, крупными ломтями нарезала хлеб и выставила на середину стола кувшин с водкой. Но приезжие пить отказались.

— Чуть свет в дорогу, — объяснил Терентий.

— Это как пожелают шановные паны, — не обиделся Исай. Павлин незаметно огляделся. К его удовольствию, корчма

была почти пуста, только в дальнем углу два бедно одетых крестьянина тянули из больших глиняных кружек какое-то пойло. Но вот они вытерли усы и, нахлобучив шапки, отправились домой.

Прислуживая гостям, Исай без умолку болтал, рассказывал о последних новостях: у одного селянина утопла в болоте корова, в соседней деревне баба родила тройню, а зимой местный пан каштелян устраивал охоту на медведя. Да только не смогли охотники взять бурого лесного хозяина: медведь раскидал собак, сломал направленную ему в грудь рогатину и ушел в чащу. А так все по-прежнему. Хорошо, что нет войны, поскольку она грозит корчмарю только разорением: солдаты никогда не платят за вино.

— Не слышно, будут ли опять воевать русский царь и наш король? — осторожно поинтересовался Исай.

— Мы не слыхали. — Иван облизал ложку и положил на стол.

— Показывай комнату, — поднялся Микулин. Корчмарь повел их по лестнице на второй этаж, забежал

вперед и распахнул перед гостями дверь большой горницы. Ее единственное окно смотрело на темный лес.

— Давай тюки сюда, — распорядился Терентий.

Иван и Павлин быстро перетаскали тюки с товаром в горницу и закрыли изнутри дверь на засов. Терентий, не раздеваясь, повалился на единственную кровать, а стрельцы расположились на полу. Иван проверил пистолеты и задул свечу…

Устроив постояльцев на ночлег, корчмарь спустился вниз и сел считать выручку. Чтобы не сбиться, делал пометки угольком на досках стола. Время от времени он отрывался от своего занятия, поднимал голову и настороженно прислушивался.

Вскоре дверь приоткрылась, и в корчму заглянул один из работников. В ответ на вопросительный взгляд хозяина он утвердительно кивнул и исчез. Исай немедленно сгреб со стола медяки, ссыпал их в полотняный мешочек и сунул его жене в руки. Нахлобучив шапку, он выскочил во двор и прямо на крыльце столкнулся с низкорослым, крепко сбитым человеком в темном кунтуше. Ухватив корчмаря за грудки, тот притянул его к себе и жарко выдохнул:

— Здесь?

— Приехали, — шепотом ответил Исай. — Спать завалились.

— Где? — не отпуская его, снова спросил незнакомец.

— Как пан велел, так я их и устроил. Пусть пан не забудет своего обещания: люди вам, товар мне.

— Рассчитаемся, — отпихнул его человек в кунтуше.

Он спустился с крыльца и тихонько свистнул. Тотчас из темноты появились вооруженные люди.

— Ворота не запирать, — распорядился главарь. — Дом обложить со всех сторон, никого не выпускать. Где их окно?

Он обернулся к Исаю. Корчмарь мелко дрожал от страха: будь проклят тот день, когда он, польстившись на русское золото, начал помогать тем, кто спит сейчас в горнице! И будь проклят другой день, когда он захотел иметь еще больше, чем имеет, и продал русских. Ой, что теперь будет с бедным Исаем? А если начнется стрельба?

— Где их окно? — зло повторил вопрос главарь.

— С той стороны. — Корчмарь затрясся сильнее.

— Падаль трусливая, — презрительно сплюнул главарь. — Быстро двое под окно!

Исай дернулся, как от удара, но уже не мог совладать с собой: страх намертво зажал его своими мерзкими щупальцами и не желал отпускать. Под ложечкой противно тянуло, будто вот-вот вырвет, а ноги стали совсем ватными. Хорошо бы сейчас выпить большую чарку водки, завернуться в тулуп и уснуть, чтобы все оказалось лишь жутким сном. Но разве позволят ему уйти?

— Прекрати дрожать! — встряхнул его главарь. — Веди. Постучишь в дверь и скажешь, что прискакал человек из Москвы.

— А потом? — Исай громко лязгнул зубами.

— Потом — не твое дело! Надо, чтобы они открыли. Иди!

Он подтолкнул корчмаря к крыльцу. Следом, словно молчаливые призраки, крались вооруженные люди. Исай, как сомнамбула, прошел в корчму и начал подниматься по внутренней лестнице. Сзади напряженно сопел главарь.

Хайка, жена Исая, увидев вооруженных мужчин, охнула и уже, было, хотела заорать, но один из них шустро подскочил к ней, пихнул в угол и зажал рот.

— Не трогайте бедную женщину, — простонал корчмарь.

— Тихо! — зашипел главарь. — В комнатах рядом есть кто? Исай отрицательно помотал головой и остановился у двери

горницы, в которой ночевали русские. Получив крепкий тычок под ребро, он робко постучал и проблеял:

— Панове, проснитесь! До вас прискакал человек из Москвы…

Стрельцы договорились спать по очереди. Первым заступил в караул Иван Попов, его должен был сменить Павлин Тархов, а под утро наступала очередь Терентия Микулина, который уже сладко посапывал на единственной кровати. Однако поспать Павлину не удалось. Только он растянулся во весь богатырский рост и закрыл глаза, как Иван дернул его за рукав.

— Что? — пробурчал Павлин.

— Свистели. Вроде люди во дворе, — шепотом ответил Попов.

Тархов рывком сел и прислушался. Тихо. Бледная луна заглядывала в горницу через щель в неплотно прикрытых ставнях, но ее свет не мог пробиться сквозь пленку бычьего пузыря, натянутого на раму. Поэтому в комнате было темно, как в запертом сундуке.

— Похоже, вошли в корчму? — Иван отличался острым слухом.

Павлин снова прислушался: не померещилось ли приятелю? Может быть, это ходит внизу Исай? Но нет, он и сам уже услышал осторожные шаги на лестнице. Попов взвел курки пистолетов, отполз в сторону от двери и спрятался за бревенчатый простенок. Тархов метнулся к кровати и толкнул Терентия. Тот вскочил и сразу схватился за саблю. Павлин тихо объяснил ему, в чем дело.

Кто-то остановился по ту сторону двери, потоптался, затем нерешительно постучал.

— Панове, проснитесь! До вас прискакал человек из Москвы…

— Это Исай. — Микулин встал и бесшумно прокрался к двери.

— Он там не один. — Иван прислушался к шорохам за дверью. — Кто мог нас здесь найти?

— Чего тебе? — громко спросил Терентий.

— Человек до вас прискакал. — Голос Исая дрожал и срывался.

— Пусть ждет до утра, — ответил Микулин. — Иди спать.

— Отворите, панове, — робко попросил корчмарь. — Он не хочет ждать.

— Предатель, — зло прошептал Павлин.

И тут же в дверь бухнули чем-то тяжелым. Доски затрещали, жалобно звякнула задвижка, но каким-то чудом удержалась в пазах. Кто-то громко выругался грубым голосом, и дверь снова задрожала от ударов.

— Я — в окно и на конюшню, а вы через дверь, — быстро принял решение Терентий. — Встретимся у придорожного креста!

— А тюки? — вскинулся Иван.

— Потом! Надо вырваться из корчмы.

Павлин поднял стоявшую у стены лавку и одним ударом высадил раму вместе со ставнями. Микулин схватил два заряженных пистолета, зажал в зубах саблю и вылез в окно прямо над крышей пристройки. Спрыгнув на нее, он побежал к сараю, чтобы по нему добраться до конюшни.

— Вот он! — заорали из темноты.

Терентий, не целясь, выстрелил. Кто-то завыл в голос: видно, пуля не пропала даром. Но разглядывать в кого, не оставалось времени. Микулин сунул разряженный пистолет за пояс, вспрыгнул на крышу сарая и пополз. На счастье, луна скрылась за облаками, и ночной мрак стал его верным союзником…

— Давай!

Павлин откинул щеколду и отскочил в сторону. Как только дверь распахнулась, Иван спустил курки обоих пистолетов. Горницу заволокло пороховым дымом. Павлин кинулся вперед, держа перед собой скамью, как таран, готовый снести все на своем пути.

— Мать вашу!.. — яростно взревел он, врезавшись в столпившихся за дверью врагов.

Следом выскочил Иван, размахивая длинным кинжалом. С ходу ткнул кого-то в грудь или в живот — в этакой свалке трудно разобрать — и бросился к лестнице. Показалось, что совсем рядом мелькнуло бледное до синевы лицо Исая, а впереди какие-то люди уже громыхали каблуками по ступенькам, торопясь выбежать во двор.

Павлин, рыча, как медведь, орудовал скамьей. Крики, хруст ломающегося дерева, хрипы раненых и злая матерщина слились в тесном коридоре в один жуткий вопль. Бросив скамью, Тархов оторвал от себя жадно цеплявшиеся за кафтан руки, ловко увернулся от занесенной над головой сабли и кубарем скатился по лестнице. Иван был уже около двери во двор.

Сзади бухнул выстрел, пуля щелкнула мимо уха и впилась в стену. Павлин схватил подвернувшийся под ноги табурет и метнул в спускавшихся по лестнице вооруженных людей. Бухнул еще один выстрел, и пуля ушла в потолок. Третьего выстрела Павлин ждать не стал: распахнул дверь и выскочил на крыльцо.

Выскочил — и замер: ему в лицо был направлен ствол пистолета. Раздумывать, что делать, означало признать свое поражение, сдаться или получить пулю в лоб. Этого Тархов не хотел, а отчаянная решимость вырваться из западни придала ему сил. В мгновения смертельной опасности его отлично натренированное тело, со стороны казавшееся огромным и неуклюжим, действовало как бы само по себе. Даже не успев испугаться, он резко наклонился и боднул врага головой в живот.

Грохнул выстрел. С головы Павлина сорвало шапку, опалило волосы, но он уже перебросил врага через спину и спрыгнул с крыльца. Где Иван, где Микулин?

По двору метались люди, кто-то кинулся на Тархова, но получил крепкий удар кулаком в лицо и упал. Рядом хрипели и катались по земле двое сцепившихся мужчин. Наверняка один из них свой, но кто? Разве сразу разберешь в темноте?

— Пава! — просипел знакомый голос.

Ну точно, это Попов, а на него навалился какой-то бугай. Павлин подскочил, врезал ногой в бок противника Ивана, вложив в удар всю скопившуюся злость. Даже не вскрикнув, бугай отвалился, крестом раскинув руки. Тархов подхватил приятеля, поставил на ноги и толкнул к открытым воротам:

— Бежим!

Хлопнула дверь корчмы, и на крыльцо вывалилась шумная толпа, размахивая саблями и чадно разгоравшимися факелами. Неудачная попытка захватить гонцов прямо в постелях не остудила воинственного пыла нападавших, они были полны решимости довершить начатое.

— Вон они! Держи!

— Подпалим им шкуру! — раздавались возбужденные голоса.

У Тархова за поясом торчали два заряженных пистолета и длинный широкий кинжал. Но принимать бой во дворе с многочисленными противниками просто сущее безумие. Поэтому стрельцы предпочли спасаться бегством. Главное — успеть выскочить за ворота, а там через дорогу — и в темный лес. Знать бы еще, что сталось с Микулиным?

Толпа ринулась за беглецами. Павлин выдернул из-за пояса пистолет и, не оборачиваясь, выстрелил из-под руки в сторону преследователей. Однако это не остановило их — только распалило злобу. Матюгаясь и топоча сапогами, они побежали еще быстрее. Стрельцы летели, не чувствуя под собой ног, так что ветер свистел в ушах. Скорее, скорее, еще немного! Вот и ворота. Только бы не споткнуться, не упасть, тогда конец! Навалятся, заломят руки за спину, стянут запястья веревкой и вскоре заставят горько пожалеть, что ты родился на свет.

Перемахнув через дорогу, приятели вломились в кусты. Метнулись в одну сторону, в другую, опасаясь выстрелов в спину. Но преследователи не стреляли. Выбежав за ворота, они сгрудились на обочине дороги, напряженно всматриваясь в темноту леса: им совсем не хотелось лезть следом за отчаянными московитами в густые заросли, где можно напороться на выстрел или удар кинжалом. Это тебе не на широком дворе корчмы: в лесу, да еще ночью, не сойтись лицом к лицу.

Стрельцы затаились, настороженно наблюдая за врагами: пойдут все-таки они в лес или вернутся в корчму и начнут делить добычу? И кто так неожиданно напал на гонцов? Одно дело, если это простые разбойники, и совсем другое, если эти люди вышли на охоту за тайными посланцами Никиты Бухвостова. Но как выяснить, что на уме у ночных работничков? Не пойдешь же сам их расспрашивать? Дураков нету.

В это время к стоявшим у ворот подбежал низкорослый крепыш в темном кунтуше и начал орать:

— Упустили, лайдаки! Третий где?

— Пешими далеко не уйдут. — Бородач в лохматой бараньей шапке сплюнул себе под ноги. — Утром достанем.

— Третий где? — оборвал его крепыш.

Неожиданно раздался топот копыт. Все обернулись. От конюшни, пустив жеребца в галоп, летел Терентий Микулин. Привстав на стременах, он вертел поднятой саблей, грозя снести с плеч голову любому, кто окажется у него на пути. Жеребец зло всхрапывал, тонко посвистывала острая сталь, рассекая свежий ночной воздух.

— Что делает, что делает! — почти простонал Павлин.

— Прорвется? — Иван вытянул шею, чтобы лучше видеть. — Вот лихой!

— Тихо надо было уползти, тихо, — шептал Павлин. Казалось, Терентию сопутствует удача. Ошеломленные его дерзостью, разбойники шарахнулись в стороны и образовали живой коридор, в который он и направил своего жеребца. Еще мгновение — и Микулин выскочил за ворота на дорогу. Но тут крепыш в темном кунтуше вырвал ружье из рук стоявшего рядом бородача, вскинул его к плечу и выстрелил в коня.

Жеребец на всем скаку рухнул и придавил не успевшего соскочить Терентия. Разбойники подбежали к нему и начали вытаскивать из-под лошади, судорожно бившейся в предсмертной агонии.

— Куда?! — Павлин, как клещами, сжал руку Ивана, хотевшего рвануться из кустов.

— У него письмо! — Попов попытался освободиться, но Тархов держал крепко.

— Дурья голова! Хочешь рядом лечь? Их почти два десятка. Да и живой ли он? Гляди!

Разбойники потащили обмякшего Терентия в корчму. Впереди, освещая дорогу факелом, шагал крепыш в темном кунтуше. Во дворе осталось несколько человек. Они открыли ворота сарая, выкатили телегу, быстро впрягли в нее лошадь, потом вывели из конюшни вороного коня Павлина и татарскую кобылку Ивана. Привязали их поводья к телеге. Другие начали выносить тюки с товаром. Дверь корчмы почти не закрывалась, следом за тюками выволокли тела трех погибших в стычке разбойников и привязали их к спинам вьючных лошадей. Потом бережно уложили в телегу завернутого в тулуп человека.

— Терентия увозят, — заключил Иван. — Значит, живой он. А мы тута попрятались, как мыши от кота?

— Не спеши помирать, — осадил его Павлин. — До утра еще не раз успеешь, ночка-то долгая.

Один из разбойников куда-то убежал и вскоре вернулся с оседланными лошадьми. Поддерживая под руки, из корчмы вывели раненых и помогли им сесть на лошадей. Последним появился крепыш в темном кунтуше. Повертел головой, осматривая свое изрядно потрепанное воинство, и легко прыгнул в седло. Поудобнее усевшись, разобрал поводья и шагом выехал со двора. Следом потянулись остальные. За воротами они свернули на дорогу, убегавшую в лес. Вскоре стихли и топот копыт, и скрип давно не смазанных колес…

Вокруг ни души. Ветер разогнал тучи, и на черном небе ярко сияла луна, серебристым светом заливая пустой двор корчмы. Длинные тени пролегли от распахнутых ворот на пыльную дорогу, еще хранившую следы недавно проехавших по ней разбойников. Ни одного огонька в окнах постоялого двора, словно там все вымерло.

— Ну, чего теперь? — Иван растер ладонями шею и пожаловался: — Думал, удушит, собака, едва головой ворочаю.

Павлин мрачно поглядел на корчму, поглаживая ладонью рукоять кинжала: надо же было так влипнуть! Но что сейчас толку прятаться в кустах и тяжело вздыхать, последними словами ругать судьбу-злодейку? Именно для такого дела, как случилось сегодня ночью, и отправил их Никита Авдеевич вместе с гонцом. И не вина стрельцов, что Терентий попал в руки врагов — будет их вина, если не выручат.

— Вдогон пойдем, — решил Тархов.

— Пешими? Ноги до задницы сотрешь, — горько усмехнулся Попов. — Может, наведаемся к Исаю? Вдруг хоть одну лядащую лошаденку да отыщем?

— Дело, — согласился Павлин и начал выбираться из зарослей.

Стрельцы перебежали через дорогу и, стараясь держаться в тени, подошли к конюшне. В ноздри ударило запахом свежего конского помета и прелой соломы. Тархов осторожно заглянул внутрь и разочарованно поморщился: конюшня была пуста. Разбойники увели с собой всех лошадей.

— Айда в дом, — предложил Иван.

Дверь постоялого двора оказалась заперта. Стучать бесполезно: пугливый Исай не откроет до утра, и стрельцы решили проникнуть в корчму через разбитое окно горницы, в которой они ночевали. Помогая друг другу, забрались на крышу пристройки и влезли в окно. В горнице царил разгром — кровать перевернута, подушки распороты, высылавшиеся из них перья белым ковром устилали затоптанный пол. В углу валялся сломанный табурет. И нет ни одной из вещей, оставленных гонцами при поспешном бегстве: ночные работнички тщательно обыскали горницу, переворачивая все вверх дном. Неужели они охотятся за тайной грамоткой?

Стрельцы разулись и, неслышно ступая, спустились в корчму. Там тоже были перевернуты все столы и лавки, а сквозь щели в неплотно прикрытой двери комнаты хозяина пробивался слабый свет. Подкравшись, приятели заглянули в щель. Исай сидел за столом, обхватив голову руками, и тупо смотрел на горевшую перед ним свечу. Хайка укрылась платком и свернулась калачиком на большом сундуке. Больше в комнате никого. Уже не таясь, стрельцы распахнули дверь. Увидев русских, Исай испуганно отшатнулся, а Хайка вскрикнула и уставилась на них полными ужаса глазами.

— Панове! — Корчмарь прижал к впалой груди тонкие руки. — Я не виноват! Меня поймали во дворе и заставили сказать, что до вас прискакал человек из Москвы.

— Откуда они взялись? — подозрительно поглядел на него Иван.

— Разве я знаю? Работники успели убежать, а меня схватили.

— Как они узнали, что мы едем из Москвы? — продолжал допытываться Попов. — Где наш купец?

— Увезли с собой, — быстро ответил Исай.

Честно говоря, он думал, что этих двоих порешили, и поэтому сначала принял их за страшных призраков, явившихся ему для отмщения. Но как знать, что хуже: призраки русских или они сами во плоти? По собственному опыту Исай знал: живые значительно страшнее мертвых.

— Куда они поехали? — пробасил Павлин. Ему очень хотелось придушить корчмаря вместе с его бабой, но вдруг они и вправду не виноваты?

— Не знаю, панове. — Исай сокрушенно вздохнул.

— Порох есть? — Иван сел на лавку и натянул сапоги.

— Откуда у меня порох? — жалко улыбнулся корчмарь. — Даже водки не оставили! Все до последнего медяка выгребли. Как жить будем?

Он опять обхватил голову руками и горестно застонал. Хайка зябко куталась в платок и молчала.

— Лошадей нам дашь? — спросил Павлин.

— Какие лошади? — всхлипнул Исай и метнул на жену встревоженный взгляд.

Это не укрылось от Попова. Он медленно вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок, приставил дуло к потному лбу корчмаря и зловеще прошептал:

— Считаю до трех! Если ты, кабацкая крыса, не скажешь, где лошади, я всажу тебе пулю в лоб! Раз…

— Отдай! — взвизгнула Хайка. — Пусть подавятся!

Исай, как зачарованный, не сводил глаз с пальца Ивана, лежавшего на спусковом крючке, и молчал… Пот ручьями стекал у него по вискам, на кончике носа повисла мутная капля.

— Два…

— Они в овраге, за конюшней, — не выдержала Хайка.

— Вот и хорошо. — Попов опустил пистолет. — Не вздумайте выходить из дома! Не то…

Корчмарь сел на пол и тонко, протяжно завыл, как смертельно раненный зверь: третий раз за одну ночь его жутко испугали и второй раз ограбили. Сначала разбойники забрали обещанный ему товар русского купца, а теперь у него отнимали коней, спрятанных в овраге. Это было слишком даже для привычного ко всякому Исая.

Стрельцы вышли и кинулись к оврагу. Продрались сквозь густые заросли и услышали позвякивание уздечек и фырканье стреноженных коней. Проклятая баба не обманула: в овражке паслись четыре кобылки и мерин. Их сторожил один из работников корчмаря, но при появлении русских, он почел за благо немедленно исчезнуть в темном лесу. Кони были сытые и гладкие, но без седел. Одна из кобыл оказалась жеребая, и ее оставили: зачем зря мучить бессловесную тварь?

Через несколько минут Тархов и Попов уже выехали на дорогу, ведя в поводу двух заводных коней. Оставшаяся позади корчма словно затаилась — ее обитатели не подавали никаких признаков жизни.

Факелы решили не зажигать, чтобы не выдать себя. Дотошный Иван успел заметить, что одно из колес телеги, на которой разбойники увезли Терентия и тюки с товаром, оставляло неровный, волнистый след, выписывая восьмерки. Он и стал для стрельцов путеводной нитью.

— А пистолет-то у меня был не заряжен, — подпрыгивая на спине кобылы, лукаво усмехнулся Иван.

— Я знаю, — кивнул Павлин.

Проехав две-три версты по лесной дороге, они останавливались, слезали с коней и, как слепые, шарили руками по земле, нащупывая след колеса телеги. И только убедившись, что он не исчез, отправлялись дальше. Вскоре миновали большой деревянный крест, врытый на обочине: около него назначил им встречу Терентий. Видно, именно за ним и охотились разбойники на постоялом дворе. Но в глубине души у стрельцов еще теплилась надежда, что нападение на них просто случайность, а не предательство.

— У нас только один заряженный пистолет и два кинжала, — напомнил приятелю Иван. — А их почти два десятка.

— Зато с нами Бог! — Павлин перекрестился.

Отмахав почти двадцать верст, очутились на распутье. Торный шлях забирал левее и выбегал из леса на простор полей, укрытых крылом ночи. Направо уходила узкая, заросшая травой дорога, уводившая в дебри. Туда же вел неровный след тележного колеса.

— Ну, Ваня, попрощаемся. — Тархов слез с коня и поклонился Попову. — Прости за все! Останешься живой — не забудь моих детушек.

— Бог простит, — ответил Иван и тоже поклонился. — И ты моих не забудь.

Стрельцы обнялись и расцеловались. Встали лицом туда, где за лесами и реками лежала родная земля, и перекрестились. Потом сели на коней и повернули на заброшенную дорогу.

Опасаясь засады, ехали шагом, следом друг за другом, настороженно вглядывались в темноту леса и прислушивались к каждому шороху. Но вокруг было удивительно тихо, только раздавался глухой стук копыт. Через некоторое время под ногами лошадей зачавкала гать, проложенная через болотину. Однако топкая низина с вонючей жидкой грязью быстро закончилась, и дорога вползла на пригорок. Лес по сторонам поредел, далеко впереди слабо замерцал тусклый огонек.

— Похоже, добрались, — хрипло сказал Павлин.

Они спешились и увели коней с дороги в лес. Привязали поводья к корням вывороченного бурей дерева и осторожно выбрались на опушку. Перед ними раскинулась окруженная деревьями длинная и узкая поляна. В дальнем конце ее, на краю обрыва, стоял обнесенный крепким тыном дом. В сером сумеречном свете нарождающегося утра казалось, что он повис над бездной и от малейшего толчка сползет вниз.

— Гнездо, — буркнул Иван.

— Ага, змеиное, — уточнил Павлин.

Прячась за кустами, стрельцы дошли до обрыва. Там земля словно разломилась, чтобы показать людям преддверие ада. Примерно в полутора десятках саженей внизу смутно угадывались светлые пятна густо разросшихся кувшинок, между которыми проблескивала вода, кое-где покрывавшая вязкое, пахнущее гнилью болото. Нашарив под ногами камень, Иван кинул его вниз. Зловонная жижа булькнула и вспучилась пузырями. Запах гнили сразу стал резче. Иван поднял еще один камень и сильно запустил его в сторону дома. И тут же за тыном раздался сердитый собачий лай. Приятели молча переглянулись.

Немного побрехав, пес затих. Иван сел на землю и стянул сапоги. Павлин подсадил его, и Попов ловко взобрался на дерево. Обхватив его ствол рукой, он встал на толстую ветку, разглядывая спрятавшийся за тыном дом. Спустившись, сообщил:

— Собака на цепи. Людей во дворе не видно. Дом с подклетью, свет только в одном окне. Телега стоит пустая. За домом сараи и конюшня. Пойдем?

— Звезды гаснут. — Павлин поглядел на небо.

— Самое время, — усмехнулся Иван, собирая камни. Они отошли друг от друга на несколько шагов, легли на мокрую от предутренней росы траву и ужами поползли к тыну, держась так, чтобы легкий ветерок все время дул им в лица. Кафтаны быстро намокли и отяжелели, пропитавшиеся грязью штаны противно прилипали к коленкам, но стрельцы упрямо продвигались вперед. Рассвет не замедлит, и надо успеть использовать последние мгновения темноты.

Вот и бревна тына. Собака во дворе сначала глухо зарычала, потом загремела цепью и зашлась истошным лаем, давая знать хозяевам о приближающейся опасности. Павлин быстро вскочил, прижался спиной к тыну и помог Ивану взобраться себе на плечи. Заглянув за частокол, Иван увидел здоровенного лохматого кобеля. Оскалив длинные желтоватые клыки, пес хрипел от злости, до отказа натянув прикрепленную к ошейнику цепь.

Резко взмахнув рукой, Иван бросил камень — он угодил собаке в голову. Пес осел, но второй камень тут же ударил его в ухо, а третий бухнул между глаз. Кобель завалился на бок и начал сучить лапами — он уже не лаял и даже не скулил от боли.

Внезапно открылась дверь, и на крыльце дома появился мужчина с ружьем в руках. Иван пригнулся.

— Сирко! Сирко! — негромко позвал мужчина. Собака не отзывалась. Он поправил наброшенный на плечи жупан, спустился с крыльца и снова позвал: — Сирко!

Высунувшись из-за тына, Попов запустил в него камнем, целясь в ярко белевшую в темноте рубаху. Сильно пущенный умелой рукой увесистый булыжник ударил разбойника чуть ниже пояса и заставил согнуться от жуткой боли. Следующий булыжник ахнул его в голову и разом сбил с ног.

Иван тут же перемахнул через тын, по-кошачьи мягко приземлился и выхватил кинжал. Широкое лезвие тускло сверкнуло и мгновенно окрасилось кровью: первый удар достался человеку, второй — собаке. Стрелец вытер клинок о шерсть пса и поднялся на крыльцо.

Через несколько секунд к нему присоединился Павлин. Между собой стрельцы теперь общались только с помощью жестов, опасаясь выдать себя находившимся в доме. Иван молча показал на сараи и конюшню, но Павлин отрицательно мотнул головой и слегка подтолкнул его к дому: он хотел напасть внезапно, пока никто из разбойников не встревожился.

Тихонько открыв дверь, стрельцы проскользнули в темные сени, разделявшие дом на две неравные половины. Павлин показал стволом трофейного ружья на двери в левую пристройку. Попов подкрался к ней и прислушался: изнутри не доносилось никаких звуков. Осмелев, он потянул за кольцо и поглядел в щель, но тут же отпрянул: прямо на полу, подстелив овчины, вповалку спали около десятка разбойников. Над ними облаком висел крепкий запах сивушного перегара. Широкий стол был завален объедками и залит вином. Подвешенный к низкому потолку масляный фонарь чадно коптил и грозил вот-вот потухнуть, а узкие окна-бойницы, прорубленные в бревенчатых стенах, закрывали массивные наружные ставни, почти не пропускавшие света. Наверняка здесь и в яркий летний день царил сумрак, а сейчас, когда еще не полностью рассвело, и подавно.

Отстранив Ивана, в щель заглянул Павлин. Прикрыв дверь, схватил широкую прочную лавку, перевернул ее вверх ножками и вогнал между дверью и противоположной стеной.

Теперь надо было двигаться дальше, и удальцы приоткрыли правую дверь. За ней оказалось почти пустое помещение, похожее на кладовку. В углу лежали знакомые тюки с товаром, которые они вывезли из Москвы. Рядом валялись седла, а на них, широко разбросав ноги в грязных сапогах, спал мертвецки пьяный разбойник с заплывшим от удара глазом. Из смежной комнаты доносились глухие голоса. Павлин прислушался.

— Плохо искали, — сердито выговаривал кто-то, и Тархов узнал голос главаря. — Распорем тюки, раздерем седло, всю одежду раздергаем на нитки, но найдем!

— Слухай, Данила, — просипели в ответ. — А может, мы не того поймали? Корчмарь мог позариться на обещанный товар и подсунуть вместо гонца настоящего купчишку с тугой мошной.

— Ошибки нету! — отрезал Данила. — Сбежавшие стрельцы, наряженные приказчиками, — его охрана. Все сходится! И по обличью гонец такой, как его описали. Нет, Исай указал верно.

— Стрельцы могли унести грамотку, — предположил кто-то третий.

— Им ее не доверят.

— Почему? — Это был голос четвертого человека, и Павлин весь обратился в слух, стараясь понять, сколько же там врагов.

— Грамотка к тайному человеку. Доверить ее — значит, открыть тайну. Надо искать у этого.

— Поищем. Пора поднимать парней. Пусть отправляются ловить стрельцов. Хватит дрыхнуть.

Это был голос пятого. Тархов показал Ивану растопыренную пятерню и вытащил из-за пояса заряженный пистолет. Поудобнее перехватил правой рукой ружье, сжал в левой пистолет и ударом ноги распахнул дверь.

— Руки на стол! Кто шевельнется, получит пулю! — тихо сказал он.

Наверное, резкий окрик произвел бы на расположившихся вокруг стола разбойников меньшее впечатление, чем неожиданное появление огромного грязного человека с ружьем и пистолетом и не вязавшийся с его грозным видом тихий голос. Следом за Павлином в комнату протиснулся Иван и тоже направил на врагов свои пистолеты, справедливо рассудив, что им неизвестно, заряжены они или нет. Главное, внезапность!

Ошарашенные ночные работнички застыли, как истуканы, боясь пошевелиться: разве могли они предположить, что сбежавшие стрельцы, которых они собирались ловить, сами заявятся в их вертеп? На несколько мгновений врагов сковал суеверный ужас — ведь только что говорили о беглецах, и вот они здесь!

Первым пришел в себя главарь. Он скривил в усмешке тонкие губы:

— Лихо, ничего не скажешь… Сознайтесь, где письмо, и катитесь на все четыре стороны. Мне — грамотку, а вам — жизнь и свободу! Идет?

— Где купец? — Павлин направил ствол пистолета на Данилу.

— В подклети, — спокойно ответил тот — Где же еще? Ну, говорите, куда запрятали письмо?

— Ишь, шустрый! — Иван недобро рассмеялся и, не опуская пистолетов, бочком двинулся к окнам. Как оказалось, все они выходили на болото. Дом был построен с таким расчетом, чтобы в случае надобности отражать внезапное нападение, поэтому на поляну смотрели узкие бойницы, прорезанные в толстых бревенчатых стенах, а на трясину, со стороны которой никто не мог подойти к гнезду разбойников, выходили широкие, с узорными переплетами окна-витражи.

Эта комната тоже резко отличалась от других помещений: на полу лежали медвежьи шкуры, стены украшали головы оленей с ветвистыми рогами и дорогие ковры, на массивном резном столе горели свечи в канделябрах. А сами разбойники сидели в креслах с высокими спинками. Заметив еще одну дверь, Попов показал на нее стволом пистолета:

— Там кто?

— Никого. — Данила равнодушно пожал плечами. — Там панская спальня.

Иван толкнул дверь и увидел две большие комнаты, разделенные золоченой деревянной аркой. Стены были затянуты немецкими гобеленами, на полу лежали узорчатые дорожки, а по углам стояли широкие кровати. Здесь окна тоже смотрели на бескрайнюю трясину.

Неожиданно грохнул выстрел. Попов метнулся назад. Один из разбойников корчился на полу, зажимая рукой рану в плече. Павлин отбросил разряженное ружье и приставил дуло пистолета к виску Данилы. Остальные сидели, опустив руки на стол, где среди недопитых кубков и тарелок с дичиной лежали пистолеты и ножи.

— Редкое блюдо из мозгов дурака! — зловеще засмеялся Тархов. — Кого угостить?

— Ты все равно не уйдешь. — Данила облизнул пересохшие губы.

— Поглядим, — мрачно ответил Павлин

— Там пусто, окна на болото, — сообщил Иван. И толкнул стволом пистолета ближайшего к нему разбойника: — Вставай! Но без шуток!

С другой половины дома уже доносились глухие удары: разбуженные выстрелом ночные работнички, спавшие в людской, пытались выломать дверь. Долго ли она выдержит?

Быстро обыскав разбойника и убедившись, что он безоружен, Попов втолкнул его в спальню. Потом, не мешкая, отправил следом за ним всех других, кроме Данилы, плотно закрыл дверь и задвинул засов, а для верности заткнул кольцо ножкой массивного кресла. Закончив, он подошел к столу, сунул свои пистолеты за кушак и вооружился лежавшими на столе. Еще один подал Павлину, а другие засунул ему за пояс. Ножи выбросил в окно.

— Хто? — раздался вдруг из прихожей пьяный рев, и в дверях появился дрыхнувший на седлах разбойник.

Павлин лягнул пьяницу ногой. Тот отлетел, стукнулся головой о стену и медленно сполз на пол. Попов схватил его за ноги, подтащил к окну, распахнул рамы и перевалил тело через подоконник. Через секунду внизу удовлетворенно чавкнула ненасытная трясина. Лицо Данилы стало мучнисто-бледным. Он уже понял, что просто так ему не отделаться: стрельцы действовали с безрассудной отвагой обреченных, не останавливаясь ни перед чем. Но, может быть, удастся сторговаться с ними? Обещать им что угодно, лишь бы сохранить жизнь? Остолопы, развалившиеся на полу в людской, позволили запереть себя. Караульный наверняка погиб, а ближайшие подручные сидят в панской спальне и притихли как мыши. Кто бы подумал, что всего два человека сумеют овладеть похожим на крепость охотничьим домиком?

— Что вы хотите? — Данила прислушался: выломали уже дверь в людской? Нет, все еще возятся. Надо как-то выкручиваться, тянуть время, чтобы похожий на медведя мужик не вздумал спустить курок.

— Веди в подклеть! — приказал Павлин. — Где вход в нее?

— Со двора. — Главарь медленно встал и на негнущихся нотах шагнул к выходу. Иван обогнал его и пошел впереди. Сзади топал Павлин, уперев Даниле между лопаток ствол пистолета.

— На улице есть кто? — спросил стрелец, когда миновали прихожую.

— Нет, — буркнул Данила.

Вот и сени. Дверь людской трещала под ударами. За ней раздавались возбужденные голоса и яростная ругань.

— Прикажи им сидеть тихо, — велел Иван. — Ну!

— Только в обмен на жизнь, — немедленно ответил главарь. — Я отдам вашего человека, товар и лошадей, а вы отпустите меня.

— Эй, вы! — заорал Павлин.

За дверью притихли, настороженно выжидая, что последует дальше. Получить пулю от запертых в людской разбойников стрелец не боялся: даже длинноствольное ружье не пробьет сколоченную из толстых досок дверь, не говоря уже о бревенчатых стенах. Их можно разворотить разве что пушкой.

— Тут ваш Данила. Если будете ломать дверь или стрелять, мы его тут же прибьем, а дом запалим со всех углов.

— Брешет, холера! — взвизгнули за дверью, и Тархов сердито ткнул главаря стволом пистолета:

— А ну, подай голос! Не то, как Бог свят, тут и положу!

— Ребята! — Данила сипел, как простуженный. — Сейчас ихний верх! Потом за все посчитаемся.

В ответ из людской донеслись грязные ругательства. Разбойники несколько раз, как тараном, бухнули в дверь чем-то тяжелым: наверно, столом или прикладами ружей. Но дверь держалась крепко — лавка заклинила ее намертво. Убедившись, что запертым ночным работничкам быстро не выбраться, Павлин подтолкнул Данилу к выходу:

— Показывай, где подклеть?

— Постреляют нас во дворе, — уперся главарь. — Из комнат весь двор под прицелом можно держать.

— Ничего, мы по стеночке, — успокоил его Иван. — Все равно первая пуля твоя. Пошли!

Обреченно вздохнув, Данила подчинился. Да и как не подчиниться, когда в спину упирается ствол пистолета? И почему только хозяин охотничьего домика не прорыл потайной ход за тын, как в лисьей норе? Кажется, когда выстроил дом-крепость в лесу, обо всем подумал, а тут дал промашку. Нет бы самому исправить этот промах, но все мы задним умом крепки и горазды махать кулаками после драки, глотая юшку из разбитой сопатки. Панам хорошо, они сидят далеко отсюда и только командуют, а каково ему идти под выстрелы собственных подручных? Как будто он и так мало рисковал шкурой. У-у, драконье семя!

Иван успел прихватить в сенях моток крепкой веревки и связал Даниле руки за спиной. Стрельцы поменялись местами. Теперь пленника конвоировал Попов, а Павлин поднял лежавший в углу топор и первым шагнул за порог. Они быстро спустились с крыльца и, вытирая спинами стену, пошли к подклети. Из бойницы высунулся ствол ружья, но Тархов ударил по нему обухом топора.

Грохнул выстрел, пуля зарылась в землю, а за бойницей раздался дикий вопль. Наверное, незадачливому стрелку размозжило прикладом голову — рука у Павлина была тяжелая.

— Не балуй! — крикнул стрелец. — Не то и вправду пожгу!

Сидевшие в людской разбойники притихли. Одним ударом Тархов сбил замок с двери подклети и распахнул ее. В лица сразу пахнуло сырым холодом погреба. Павлин зажег свечу и вошел в просторное низкое помещение, заваленное разным хламом.

— Терентий?! — позвал стрелец. — Где ты?

В ответ — ни звука, только напряженно сопел Данила да нетерпеливо переминался с ноги на ногу Иван. В углу что-то смутно белело. Павлин поднял повыше свечу и сдавленно застонал: на широком столе лежало обнаженное тело Микулина. Одна половина его лица опухла и посинела, остекленевшие глаза уставились в потолок, в волосах запеклись сгустки темной крови. Рядом, на широкой лавке, в беспорядке были свалены веши гонца.

— Ты! — Тархов сграбастал Данилу за грудки. — Гад!

— Нет! — Тот испуганно заверещал, захлебываясь словами. — Он сам! До смерти убился, как с коня упал. Прямо на камень головой! Когда тащили, уже хрипел. Никто его не пытал, сам он, сам! Мы только грамотку искали.

— Почему он здесь лежит? — Стрелец встряхнул Данилу.

— Куда же мертвяка в дом? — Главарь скривился.

Ему стало страшно, как никогда. Сейчас вполне свободно могут прикончить: полоснут кинжалом по горлу и бросят рядом со своим дружком. Или пристрелят подручные, запертые в людской, — они никому не дадут выехать со двора. Вот угораздило!

Павлин отпустил съежившегося Данилу и осмотрел тело Микулина. Разбойник не лгал: кроме раны на голове, у покойного не было других повреждений. Наверное, он действительно расшибся насмерть, когда ударился головой о камень.

— Уходить пора, — тихо напомнил Иван.

Тархов нашел мешок, сгреб в него лежавшие на лавке вещи погибшего и привязал к мешку его саблю. Потом завернул тело Терентия в овчину и вынес во двор. Из бойницы за ним настороженно наблюдали запертые в людской, но не стреляли. Павлин метнулся в дом, покряхтывая от натуги, выволок тюки с товаром и открыл ворота. Иван вывел из конюшни лошадей. Тюки сложили на телегу, коней впрягли цугом — сразу шестериком. Для такой упряжки оглобли были коротки, поэтому пришлось просто привязать к уздечкам длинные вожжи. В довершение Павлин притащил длинный лук, колчан со стрелами и пук пакли. Данилу бросили на дно телеги и сели сами, как щитом закрывшись тюками с товаром. Иван привстал, гикнул и хлестнул лошадей.

В бойницах немедленно появилось несколько ружейных стволов, и вразнобой грохнули выстрелы. Внутри людской, как в улье, загудели злые голоса:

— В лошадей! Бей, раззява! Уйдут, мать их!..

Но телега уже выскочила за ворота и помчалась по поляне. Сзади ударили залпом: одна из лошадей рухнула, телегу занесло. Павлин шустро соскочил и, не обращая внимания на щелкавшие рядом пули, обрубил постромки саблей. Потом схватил коней под уздцы и, делая огромные прыжки, потянул их к лесу.

Яростный рев раздался в охотничьем домике — разбойники поняли, что задержать стрельцов уже не удается: телега вломилась в кусты на опушке, здесь ее могла достать только шальная пуля.

— Ну, злыдни, — пробурчал Павлин, наматывая на стрелы паклю. — Иван, дай огня!

Попов чиркнул кресалом и раздул трут, Тархов поднес к нему намотанную на стрелу паклю, и она занялась. Он изо всех сил натянул лук и пустил оставлявшую дымный след стрелу в крышу дома. Не долетев, она впилась в тын.

— Ядри тя в корень! — Павлин сплюнул от досады и снова натянул лук.

Из дома вяло постреливали. Наверное, большая часть разбойников занялась дверью, стараясь побыстрее вырваться на волю. Как только это удастся, они немедленно кинутся в погоню: в конюшне стояли их кони — увести всех стрельцы не смогли.

Вторая стрела воткнулась в кровлю, и от нее потянулась тонкая струйка дыма, ясно видимая в ярком свете народившегося утра. Тархов пустил третью стрелу, четвертую.

— Кончай! — Иван выпряг из телеги лошадей, навьючил их тюками с товаром, а на спину одного из них взвалил крепко связанного Данилу. Чтобы пленник не орал, Попов заткнул ему рот шапкой.

— Занялось. — Павлин выпустил последнюю стрелу и забросил лук в кусты.

Стрельцы вскочили в седла и поскакали через лес туда, где оставили коней, взятых у Исая. Тархов вез завернутое в овчину тело погибшего Терентия. Лошадь, чуя мертвеца, испуганно всхрапывала и тревожно ржала. Кони оказались на месте. Поводья не отвязывали — чиркнули кинжалом и погнали дальше, к гати через болотину, потом по узкой лесной дороге, торопясь поскорее убраться подальше. Хорошо, если болотное гнездо загорелось буйным пламенем: тогда разбойникам не до погони. Но все же надо рассчитывать на худшее.

Когда достигли проезжей дороги, не сговариваясь, свернули к постоялому двору, однако, не доехав до него, вновь подались в лес, запутывая следы. В полдень сделали привал на маленькой полянке, затерявшейся в дремучей чащобе. Выбрав место под раскидистым кустом, Тархов саблей вырыл могилу. В глубокую яму опустили завернутое в овчину тело Микулина, засыпали его и прочли заупокойную молитву. Иван сладил из жердей крест и воткнул его в свежий холмик.

— Прости, Терентий, — глухо сказал Павлин. — Одежду твою нам придется забрать. Может, в ней грамотка зашита?

— Дальше чего будем делать? — Попов перекрестился и нахлобучил шапку. — Не ровен час, уже пошли по нашим следам.

— Разделимся, — подумав, предложил Тархов. — Я возьму вещи гонца, товар, заводных лошадей и двину дальше. А ты вези в Москву нашего пленника да расскажи, что приключилось.

— Надумал. — Иван невесело усмехнулся — Ну, положим, доберешься ты до Варшавы, а потом? Ты же человека тайного не знаешь, и где письмо, тебе неизвестно? Лучше вместе подаваться домой, раз такая петрушка вышла. Опять же вдвоем сподручнее Данилку доставить.

— Сподручнее, — согласился Павлин — А время? Его никто не вернет! Пока до Москвы доскачем, да пока нового гонца снарядят… Нет, разделиться надо! Приеду, открою торговлишку, вдруг нужный человек сам на меня выйдет? А дьяк — когда узнает, что случилось, пошлет кого-нибудь ко мне налегке. На крайний случай через неделю-другую сам возвернусь.

Иван покусывал травинку и молчал. Тархов отличался упрямством, и если он что-нибудь вдолбит себе в голову, спорить бесполезно: все равно настоит на своем. С другой стороны, в его предложении есть резон: время действительно очень дорого, а тайный человек Бухвостова, ожидающий гонца, сам может отыскать Павлина на торге.

Добираться до Москвы с пленником Попов не боялся: граница рядом, еще до вечера он будет в первом же русском городке, а там получит свежих лошадей и охрану из стрельцов. Павлину придется хуже — у него впереди долгие версты нелегких дорог по чужой земле.

— Все, братка. Спаси тя Христос! — Павлин обнял Ивана, поклонился могильному холмику и направился к лошадям.

— Дойдешь? — спросил Иван, глядя в его широкую спину.

— Дойду, — уверенно пробасил Павлин. — Прощай!

Через несколько минут поляна опустела. Один из стрельцов намотал на руку повод лошади с пленником и отправился к границе, а другой поскакал на запад…

Спустя несколько дней местные мужички увидели высокое зарево, поднявшееся над корчмой Исая. Когда прибежали на помощь, спасать было уже нечего: постоялый двор догорел, кровля обрушилась под натиском огня, а сам Исай, жутко высунув язык, висел на перекладине ворот. Казалось, он корчил гримасы, глядя остановившимися глазами на свое добро, уходившее дымом в небо. Куда делась его жена, так никто и не дознался…

Из Москвы Яровитов выехал в дурном расположении духа. Собирая его в дорогу, жена вдруг запричитала в голос, как по покойнику, дети висли на нем и никак не хотели отпускать, а младшенький все заглядывал в глаза и робко выспрашивал: когда тятя вернется? И его лепет как ножом по сердцу: что ответить малютке, если отец сам не знает, когда вернется и вернется ли вообще Небось не к теще на блины послал его дьяк!

Потом конь начал спотыкаться, словно не хотел нести седока прочь от родного дома А на соседней улице кто-то спугнул ворон, стая взлетела с жутким граем и черным облаком закружила над головой, навевая мрачные мысли. Не зря говорят, ворона каркает к несчастью! Вот и думай что хочешь, если над головой вьется черное воронье, конь спотыкается, жена рыдает перед разлукой, а ты сам отправился к татарскому ворону — Алтын-карге!

В сердцах Макар огрел коня плетью, но тот еще больше заартачился и, вместо того чтобы понестись вперед, начал взбрыкивать и вертеться, норовя укусить всадника за колено. Что за притча?

И тут Яровитов задумался: может, едет он на верную смерть по делу государеву и никогда больше не узнает милых сердцу радостей? А не поворотить ли коня в другую сторону, не поехать ли в знакомое подмосковное сельцо, где живет любушка-голубушка, молодая да ладная вдовушка Екатерина? Пусть корил его Бухвостов, пусть колол глаза тем, что слаб Макар до женских ласк, но сейчас, как приговоренному к смерти, ему все дозволено. Заскочит на часок проститься, скажет ласковое слово и поцелует теплые губы. Только и всего. Потерянное время? Эка невидаль, в дороге наверстает: разве привыкать проводить ночь в седле?

Больше не раздумывая, он погнал коня не на юг, а на север. И как будто чудо — жеребец стал послушен, по пути попалась баба с полными ведрами на коромысле, а это сулило удачу. И даже дождь миновал его стороной. На сердце полегчало. Яровитов приободрился, лихо заломил шапку и подумал, что скоро обнимет свою ненаглядную, будет целовать ее точеную шею, высокую грудь, белые плечи, а потом подхватит на руки и понесет на широкую кровать…

Макар не знал, что, повернув коня на север, он избежал верной смерти. По дороге на юг, в нескольких верстах от Москвы, укрывшись среди густых зарослей, его до рассвета ждала засада. Хмурые мужики всю ночь мокли под дождем, проклиная погоду и запропастившегося Яровитова, а утром выставили у дороги караульщиков и спрятались в сыром овраге. Их терпение было неистощимо: засада готовилась ждать до тех пор, пока не появится гонец…

Из жарких объятий вдовушки Яровитов вырвался только на рассвете. Отдохнувший конь резво принял с места. Прощальный взмах руки — и вот уже остались за пригорком сельцо и стройная фигурка у ворот. А Макар повернул не на юг, а на юго-восток, чтобы объехать Москву стороной: опасался встретить кого-нибудь из знакомых. Лучше сделать крюк, тем более он дал себе обещание наверстать упущенное время в дороге. Скакать глухими тропами через дремучие леса и переходить вброд реки он не боялся: за поясом заряженные пистолеты, а на боку — острая сабля. Вперед, пусть ветер свистит в ушах и развевается грива скакуна. И Макар пустился прямиком через поля, раскинувшиеся вокруг убогих деревенек. Пока конь не устал, пока всадник не свалился с седла, только вперед! На часок он сделал привал на лесной полянке, пустил жеребца пощипать сочной травы, а сам провалился в сон, потом снова прыгнул в седло — и вперед, вперед!

Заночевал он в лесу. Развел небольшой костер, сварил в маленьком походном котелке похлебку, перекусил и улегся спать. Постелью служил кафтан, подушкой — седло. А на рассвете снова в путь. Рязань Яровитов тоже объехал стороной, держась подальше от торного шляха. Он не знал, что, бросив вызов времени, он смело бросил вызов судьбе…

Засада ждала гонца три дня, и только убедившись, что дальше ждать напрасно, хмурые всадники исчезли, словно растворились в сыром предутреннем тумане, оставив лишь неясные следы на мокрой от росы траве да черную проплешину кострища на дне овражка…

Вторая засада ждала Макара за Рязанью. Разбившись на пятерки, два десятка человек перекрыли все дороги и тропинки на юг, но гонец как в воду канул. И как бы узнать, на дно какого омута нужно нырнуть, чтобы отыскать его след? Пришлось и этим возвращаться несолоно хлебавши…

А Яровитов упрямо гнал коня на юго-восток. Лишь отмахав больше сотни верст за Рязанью, он повернул на юг, даже не догадываясь, какой опасности избежал. Вскоре он уже стучался в ворота монастырской обители отца Зосимы. Пока собирались в дорогу старшие отроки, назначенные игуменом для охраны гонца в Диком поле, Макар успел перекусить и отдохнуть. Не прошло и нескольких часов, как он уже вновь был в седле и скакал через степь к Азову. Время отступило перед неутомимостью резвого коня и упорством всадника, а судьба решила сберечь удальца для новых испытаний…

Паршин принял Макара ласково. Под вечер тайком провел в город и спрятал в задних комнатах своего дома. Целыми днями есаул был занят делами, а ночами вел долгие беседы с Яровитовым. И каждый вечер Макар встречал его одним и тем же вопросом:

— Когда?

Федор в ответ улыбался и просил еще повременить. Струг и надежные гребцы готовы, но есаул ждал ненастья: слишком ярко сияла в безоблачном небе луна, заливая серебряным светом Дон, степь и море. Наконец в один из дней рыба вдруг перестала клевать, и даже самые искусные рыбаки вернулись без улова. На следующее утро солнце взошло в зловещей багровой мгле, а к полудню черные облака почти коснулись земли, задул резкий ветер и полились томительные, нагоняющие сон дожди.

— Пора, — сказал Паршин. — Сегодня!

Ближе к полуночи закутанного в турецкую войлочную накидку Макара привезли на берег Дона. Прощание было коротким: есаул стиснул плечи гонца и легонько подтолкнул его к стругу. Яровитов шагнул через борт, и суденышко тут же отчалило. Пелена дождя быстро скрыла мерцающие огни города, и вскоре струг качнула первая морская волна. Еще до утра они вышли из полосы затяжных дождей. Казаки подняли парус и сильнее налегли на весла. От спин гребцов поднимался пар, их лица раскраснелись, мозолистые ладони уверенно лежали на вальках. Устроившись на носу, Макар смотрел на бесконечную череду волн и размышлял о том, что ждет его на крымском берегу.

Размышления были грустными. Ступив на землю орды, он сможет рассчитывать только на себя — никто не протянет ему руку помощи, не даст совета, не укроет в случае опасности. А струг уйдет и больше не вернется, один Бог знает, когда может наступить день и час новой встречи гонца с казаками. Нельзя заставлять многих людей рисковать понапрасну, вновь и вновь подходить к вражеским берегам, чтобы подобрать смельчака.

Крыма достигли на следующую ночь. Не опуская паруса, подошли поближе к берегу, и Яровитов, держась руками за весло, соскользнул за борт. Его одежда и пожитки были увязаны в котомку и примотаны кушаком к голове. На теле остался только подаренный Бухвостовым пояс с золотом. Как только он выпустил весло, струг развернулся и быстро потерялся среди волн. Тяжелый пояс с золотом мешал плыть, но Макар упрямо выплевывал соленую воду и выгребал туда, где смутно серела полоска каменистого пляжа.

Почувствовав под ногами твердое дно, он встал и по грудь в воде медленно побрел к берегу. Выбрался на сушу, перекрестился и стал бегать, стараясь быстрее обсохнуть и согреться, — холодный ветерок быстро остужал разгоряченное тело, а подхватить простуду для тайного гонца — непозволительная роскошь.

Макар вынул из котомки кусок грубой шерстяной ткани, растерся им и начал одеваться. Голову ему выбрили еще в Азове, и теперь он намотал на нее засаленную чалму. Потом натянул ветхую рубаху и драные штаны, сверху накинул дырявый халат и подпоясался старым кушаком. Закинул за плечи котомку и вскарабкался на откос. Отыскал чуть приметную тропинку и быстро пошел по ней, надеясь до наступления утра найти хоть какое-то убежище.

Рассвет застал Яровитова в лесу. Забравшись в заросли, он немного вздремнул, чтобы восстановить силы. Проснувшись, пожевал хлеба с овечьим сыром и расстелил на траве полотняную тряпицу, на которой была грубо нарисована карта. Непосвященному человеку она показалась бы дурацкой головоломкой из прямых и волнистых линий, разбросанных в беспорядке кружочков и крестиков, треугольников и квадратов. Но для Макара смысл этих значков был прост и ясен. Сложнее определить, где он сейчас находится, чтобы двигаться дальше, ориентируясь по карте. А для этого нужно выбраться из леса и выйти к жилью, к людям.

Гонец развязал котомку, достал из нее маленькое зеркальце и несколько склянок, расставил их перед собой и вновь запустил руку в мешок. Ага, вот она! Макар встряхнул красную шапку, отороченную мехом степной лисы. В пробившемся через листву луче солнца зеленым огнем полыхнули камушки, вставленные вместо глаз хищницы. Кажется, морское путешествие шапке не повредило. Прекрасно. А где письмо?

Пошарив в котомке, он нащупал залитый воском шарик: это его верительная грамота и пусть слабый, но хоть какой-то гарант неприкосновенности. Будем надеяться, что послание сына окажет должное воздействие на старого мурзу. Плохо, если отцовские чувства для него ничего не значат, тогда вся затея обречена на неудачу, а за голову гонца не дадут и ломаного гроша. Однако лучше не думать о плохом, чтобы заранее не накликать беду — она и так здесь подстерегает повсюду.

Последним из котомки появился узкий обоюдоострый кинжал в кожаных ножнах. Яровитов спрятал его под халатом и начал придирчиво разглядывать свое лицо в зеркальце. Как шкодливый мальчишка, он морщил нос, надувал щеки, скалил зубы и щурился, словно дразня свое отражение. Наконец открыл баночки и привычными движениями стал наносить на лицо грим. Вскоре у него под глазами залегли глубокие тени, щеки стали казаться морщинистыми и запавшими, а лицо приобрело нездоровый землистый оттенок. Брови, усы и борода потемнели, в них появилась седина. Закончив с лицом, Яровитов занялся руками и через несколько минут превратился в старого побирушку, живущего подаянием правоверных.

Уложив котомку, он закинул ее за плечи, выломал себе посох и направился к дороге…

Варвару разбудил ворвавшийся в комнату с улицы пронзительный незнакомый голос:

— Посмотри на окружающий мир! В нем нет больше милосердия, великодушия и человечности! Больше никому нет дела до страданий ближнего! Горе правоверным, кидающимся, подобно нечестивым псам, на смердящую грехами падаль!.. Женщина с трудом открыла опухшие от слез глаза и прислушалась: кто это кричит? Кому взбрело в голову нарушить мрачный покой имения Алтын-карги, уже множество дней погруженного в траур? После похищения Рифата, единственного наследника рода Иляс-мурзы, никто не осмеливался беспокоить его родителей, и даже нищие обходили их дом стороной, опасаясь получить вместо подаяния удар плетью. Старый мурза озлобился, замкнулся, никуда не выезжал и никого не принимал, приказав наглухо запереть ворота.

Сначала он еще надеялся, пытался узнать о судьбе сына у начальника ханской стражи. Но хитрый и вероломный Азис отказался выдать ему захваченного на берегу моря урус-шайтана и спрятал пленника в сторожевой башне, чтобы Иляс не вздумал забрать его силой. Тогда Алтын-карга кинулся искать милости у хана Гирея, но тот старательно избегал встречи, хотя прямо ни разу не отказался принять родовитого мурзу. Просто хан был то на охоте, то болел, то куда-то уезжал по неотложным делам. Иляс не стерпел унижения и вернулся в свое имение. Варвара целыми днями рыдала и уже не знала, какому Богу молиться о спасении сына. Где он теперь, жив ли?..

— Как день сменяет ночь, так лето сменяет зима! — продолжал звучать незнакомый голос. — Свет сменяется тьмой, радость сменяется страданием. Как огонь превращается в холодный пепел, так за жизнью приходит смерть! Даже если мы спрячемся от нее на дне моря или в горах, зароемся в золото или затворимся в неприступной крепости, стрела смерти безжалостно и неизбежно поразит нас!

Женщина поднялась с постели, медленно подошла к окну и выглянула. На дороге, прямо напротив ворот, стоял высокий человек в живописных лохмотьях. За плечами у него висела торба, в руках он держал палку. Шаря глазами от окна к окну дворца, нищий кланялся и смиренно просил:

— Ради Аллаха, милостивого и милосердного! Подайте несчастному кусочек хлеба!

Неужели этот побирушка так красиво говорил, почти как проповедник? Наверное, он идет издалека: его лицо и одежда покрыты пылью, а из дырок в рваных туфлях выглядывают грязные пальцы. Варвара хлопнула в ладоши и приказала прибежавшей на ее зов служанке:

— Дай ему лепешку, пусть поскорее уходит.

Служанка поклонилась и бросилась исполнять волю госпожи. Стоя у окна, хозяйка дворца видела, как приоткрылась калитка, и девушка протянула страннику кусок лепешки. Тот с низким поклоном принял ее и о чем-то спросил служанку. Потом порылся в лохмотьях, и что-то сунул ей в руку. Калитка захлопнулась, звякнула задвинутая щеколда. Нищий еще раз поклонился дворцу и побрел прочь.

Сзади чуть слышно скрипнула дверь. Варвара обернулась: в комнату вошла служанка и подала хозяйке грязный клочок бумаги.

— Что это? — Жена Алтын-карги недоуменно подняла брови.

— Он просил отдать это вам, госпожа, — пролепетала служанка, не решаясь взглянуть в лицо хозяйки. Еще недавно такое свежее и красивое, словно неумолимое время не имело над ним власти, оно за последние недели сделалось старым и обрюзгшим. Его мучнистую нездоровую бледность еще более подчеркивали черный платок и темное платье, ставшие ежедневным нарядом Варвары. Некоторые суеверные слуги тайком шептались по углам, что урус-шайтанов послал в имение сам русский Бог, от которого когда-то отступилась их госпожа, чтобы они вместе с последним сыном старого мурзы украли молодость и красоту госпожи. И Аллах не воспротивился этому, поскольку он тоже не жалует отступников.

— Что это? — повторила Варвара и взяла бумагу.

Это была записка. Несколько строк арабской вязи и знакомые буквы кириллицы. Однако Варвара не знала грамоты — ни русской, ни тем более арабской. Поэтому торопливо набросанные неровные строчки не вызвали у нее ничего, кроме праздного любопытства.

— Наверно, это молитва или благопожелание дому, — предположила служанка.

— Да, конечно, — равнодушно согласилась хозяйка, смяв в кулаке клочок бумаги.

Неожиданно открылась дверь, и в комнату вошел сам Иляс, одетый, как и его жена, во все темное. Но на голове у него была неизменная красная шапка, отороченная мехом степной лисы. Он сердито покосился на служанку, и та немедленно исчезла.

— Зачем ты подаешь нищим? — Мурза недовольно поморщился. — Сколько раз я говорил тебе, что не стоит помогать тем, кому ничего не дал сам Аллах!

— Но пророк велел помогать, — робко попыталась оправдаться жена и незаметно отбросила скомканную записку. Но проклятый бумажный шарик упал прямо к ногам мужа.

— Пророк тоже мог ошибаться, — скрипуче рассмеялся Алтын-карга и, к ужасу Варвары, поднял бумажку. — Что это?

Не дожидаясь ответа, он развернул записку и пробежал глазами по строкам: в отличие от жены Иляс был грамотным. Лицо мурзы сначала побледнело, потом покрылось красными пятнами. Он резко схватил Варвару за руку и рывком повернул лицом к себе.

— Где ты это взяла?! Отвечай!

Она отшатнулась, попыталась вырвать руку, но муж сжал ее, как клещами. Глаза его потемнели и стали какими-то бесноватыми. Таким она не видела его давно, пожалуй, с тех пор, как погиб их старший сын. Что могло так встревожить мурзу? После случившегося у них несчастья он был так ласков и заботлив, так…

— Отвечай! — фальцетом заорал Иляс и сердито топнул ногой, — Откуда это?! Где взяла?

— Это… Я… Здесь молитва и благопожелания.

— Дура! — зло прошипел мурза. — Говори, кто тебе дал эту записку, не то попробуешь плетей!

Он отшвырнул жену к дивану. Она упала и сжалась от страха: Алтын-карга редко бывал в такой ярости. Наверно, лучше сказать ему правду.

— Нищий, — всхлипнула Варвара. — Служанка подала ему лепешку, а он дал ей для меня эту молитву.

— Уф! — облегченно выдохнул мурза и выбежал из комнаты. Прямо от порога он зычно закричал:

— Коня! Скорее! Саблю! Муса, Ахмет, вы со мной! Живее, дети шайтана! Открывайте ворота!

Перепрыгивая сразу через несколько ступенек, он сбежал вниз и выскочил во двор. Слуги уже вывели из конюшни лошадь и положили ей на спину седло, но Иляс нетерпеливо скинул его на землю, не дав застегнуть подпругу. Одним махом он вскочил на неоседланного жеребца и, на скаку выхватив из рук оруженосца саблю, галопом вылетел за ворота. Следом, даже не успев вдеть ноги в стремена, понеслись Муса и Ахмет — верные нукеры, сопровождавшие мурзу в каждой поездке…

Услышав за спиной дробный стук копыт, Макар встревожено оглянулся: подняв тучу пыли, по дороге неслись трое верховых. Впереди, нещадно нахлестывая плетью жеребца, мчался татарин в черном халате и высокой красной шапке.

"Мурза", — понял Яровитов.

Встречу с Алтын-каргой он представлял себе несколько по-иному, а не так — посреди пыльной дороги, когда мурза мчится на него с саблей в руке. И укрыться негде: вокруг каменистые пустоши, а убежать не успеешь. Но стоит ли бежать? Все равно рано или поздно им придется встретиться лицом к лицу. Судьба распорядилась, чтобы это произошло немедленно, прямо сейчас.

— Стой! Стой! — истошно орал татарин.

Макар остановился на обочине, сжав обеими руками посох. Не очень-то надежное оружие против клинков, но все же. Хотелось надеяться, что у мурзы мирные намерения.

Алтын-карга осадил жеребца прямо перед неподвижно стоявшим оборванцем. Тут же подскакали еще два татарина на рыжих лошадях и заехали справа и слева от него. Яровитов молча ждал.

— Кто ты? — спросил мурза, сдерживая плясавшего под ним жеребца.

— Странник. — Макар поглядел прямо в глаза Иляса.

— Это ты дал записку служанке?

— Я.

— Пойдешь со мной! — приказал Алтын-карга.

— Ты приглашаешь меня как гостя? — уточнил нищий.

— Там будет видно, — сердито дернул щекой мурза.

— Не перечь хозяину! — Над головой Яровитова взметнулась плеть Мусы, но Макар ловко отбил руку татарина посохом, заставив того побледнеть от боли и унижения.

— Не троньте его! — прикрикнул на нукеров Иляс. И криво усмехнулся. — Пророк велел помогать неимущим… Пусть странник в обмен на сытную пищу и кров над головой усладит наш слух рассказами о том, что ему довелось увидеть.

— Да вознаградит тебя Аллах! — сдержанно поклонился ему гонец. — Я отправлюсь в твой дом.

— Посади его впереди себя, Ахмет! — распорядился мурза. — Мне не терпится послушать бывалого человека.

Через несколько минут они подскакали к имению. Тяжелые створки ворот немедленно распахнулись, лошади влетели на широкий двор. Алтын-карга соскочил с коня и кивнул Макару:

— Пошли в дом, там поговорим.

Двое дюжих татар подхватили Яровитова под руки и потащили следом за хозяином. Гонец не сопротивлялся. Мурза поднялся по лестнице на второй этаж и распахнул дверь в комнату для гостей:

— Сюда!

Слуги втолкнули Макара, сноровисто обыскали и, отобрав спрятанный под драным халатом кинжал, подали его хозяину.

Иляс выдернул из ножен клинок и попробовал его остроту на ногте большого пальца. Глаза его потемнели, он повернулся к нищему и хотел что-то сказать, но тут слуга, потрошивший котомку побирушки, изумленно воскликнул:

— О Аллах!

Мурза резко обернулся: дрожащими руками слуга протягивал ему помятую красную шапку, отороченную мехом степной лисы.

— Все вон! — быстро схватив шапку, заорал Иляс.

Подталкивая друг друга, слуги кинулись к дверям. Они прекрасно знали, как страшен бывает хозяин в гневе. Так пусть его гнев падет на голову безродного нищего.

Одним прыжком мурза оказался рядом с Макаром и приставил к его горлу острие кинжала:

— Кто тебя послал? Где Рифат?

— Если ты убьешь меня, я ничего не смогу сказать. — Яровитов спокойно отвел его руку,

— Говори! — Алтын-карга отступил на шаг.

— Я — посланец, и моя жизнь связана с жизнью твоего сына.

— Ты написал, что имеешь сведения о Рифате. — Мурза поиграл желваками. — Где он? Кто послал тебя?

— Рифат в Москве, — тихо ответил гонец.

— Лжешь, — презрительно скривил губы Алтын-карга — Но я заставлю тебя пожалеть об этом!

— Зачем мне лгать? — удивился Яровитов. — У тебя шапка сына, разве это не доказательство?

— Шапка? — издевательски переспросил мурза. — Ее могли подобрать на берегу! Кто тебя послал? Азис? Смердячие псы, вы хотите объявить меня предателем? Придумали сказку про Москву, зная, что у меня русская жена? Как бы ты мог добраться сюда из Москвы? Я заставлю тебя жрать собственное дерьмо, а потом наматывать свои кишки на палку! И никакой Азис тебя не спасет. Вы просчитались!

Он медленно наступал на гонца, тесня его к стене и грозя острым, как бритва, кинжалом. Вскоре отступать стало некуда. Честно говоря, Макар не ожидал, что Иляс может принять его за шпиона начальника ханской стражи. Как ни странно, обнаруженная слугой в котомке странника шапка Рифата сыграла совершенно иную роль, чем рассчитывал Бухвостов: она не только не вызвала доверия мурзы, но лишь усилила его подозрительность. Если не удастся доказать, что он не имеет никакого отношения к Азис-мурзе, Яровитов может прощаться с жизнью: Алтын-карга не привык попусту бросаться угрозами. Макар знал про древнюю пытку, когда человеку надрезали живот и зацепляли кишки за палку, а потом прижигали, заставляя бежать. Несчастный сам вытягивал из брюшины свои кишки и умирал в жутких мучениях. Такая участь Яровитова не прельщала.

— Ты узнаешь руку сына? — спросил гонец.

— Что ты еще придумал? — зло прищурился мурза.

— Ты поверишь его письму?

— Письму? — Теперь пришла очередь удивляться Алтын-карге.

— Да, письму Он написал тебе и сам предложил взять его шапку, чтобы отец поверил. Чем тебе поклясться, что я не подослан Азисом?

— Русские скорее передадут условия выкупа через купцов, чем пришлют в орду своего человека, — недоверчиво покачал головой Иляс. — А твой хозяин, начальник ханской стражи, видно, считает меня дураком, если подослал татарина, который утверждает, будто он пробрался в Крым из самой Москвы.

— Я не татарин, — признался Макар. Он поднес ко рту ладонь, выплюнул на нее залитый воском туго скатанный бумажный шарик и протянул мурзе. — Возьми, письмо здесь.

Алтын-карга схватил шарик и отошел к горевшему на столе масляному светильнику — комната была на теневой стороне, и в ней царил прохладный полумрак. Разогрел воск над пламенем, нетерпеливо развернул послание и впился взглядом в неровные строки арабской вязи. Лицо его закаменело. Яровитов с тревогой наблюдал за ним.

— Похоже, ты не лжешь. — Мурза отбросил кинжал и тяжело вздохнул. — Для меня большая радость знать, что Рифат жив и здоров, но подумай сам, как я должен относиться к тем, кто украл моего сына?

— Давай говорить, как два купца, — предложил Макар. — Не забывай, орда каждый год угоняет на невольничьи рынки наших сыновей и дочерей.

Иляс недовольно нахмурился, но промолчал. Его подозрения все еще не развеялись: в записке, которую он отобрал у жены, побирушка предлагал встретиться завтра. Может быть, не стоило так торопиться и пускаться за ним в погоню? Но сразу кровь ударила в голову, и он не мог ни о чем здраво рассуждать — возможность немедленно узнать об исчезнувшем сыне бросила его на коня и погнала за ворота.

Начальник ханской стражи коварен и не побрезгует ничем, лишь бы очернить строптивого мурзу перед владыкой Крыма. Он мог припрятать найденную на морском берегу шапку Рифата и подослать нищего под видом посланца из Москвы. Но как ему удалось подделать письмо? Опять же Азис-мурза скорее сослался бы на Азов и урус-шайтанов, чем на далекую загадочную Москву. Или здесь тонкий расчет на то, что столица урусов слишком далеко и невозможно ничего выяснить? Страшно поверить посланцу, не менее страшно не поверить ему! Поверишь — подставишь свою голову, а не поверишь — можешь своими руками убить сына. Что выбрать?

Но какой безумной смелостью нужно обладать, чтобы приехать сюда, в Крым, из Москвы! Да что приехать — пробраться во вражеский стан! Если перед ним действительно русский гонец, его холодная отвага достойна уважения.

— Чем еще ты можешь доказать, что приехал из Москвы? — глухо спросил Иляс.

— Прикажи принести кувшин теплой воды и таз, — ответил Яровитов.

Мурза распорядился, и через несколько минут принесли кувшин и таз. Макар снял чалму и смыл с лица и рук грязь, дорожную пыль и наложенный грим. Изумленный хозяин дворца увидел перед собой не изможденного невзгодами и согнутого годами нищего, а молодого румяного мужчину с русой бородой. Его озорные светлые глаза вопросительно уставились на Алтын-каргу:

— Теперь ты поверишь?

Мурза утвердительно кивнул. О Аллах, в какую же даль увезли его наследника! Теперь их разделяют огромные расстояния, моря и реки, горы и степи, а между вражескими мирами, в которых оказались отец и сын, лежит страшное Дикое поле.

— Нам предстоит долгий разговор, — нарушил молчание гонец.

— Все получилось не очень удачно, — сокрушенно вздохнул мурза. — Я опасаюсь, что среди моих слуг могут быть предатели, подкупленные начальником ханской стражи. Прочитав записку, мне следовало дождаться утра, но я поддался голосу сердца и взбудоражил весь дом. Если о твоем появлении узнает Азис, мы никогда больше не поговорим.

— Что ты предлагаешь?

— До темноты оставайся здесь, а потом я дам тебе другую одежду, коня и оружие. У меня есть маленький домик в горах. Через три дня мы там встретимся вновь и поговорим о наших делах.

— А как ты объяснишь исчезновение нищего?

— Скажу, что сбежал, — небрежно отмахнулся Иляс.

— Но слуги заметят отсутствие коня, — покачал головой Макар. — Если ты скажешь, что я его украл, тебе придется поставить в известность об этом начальника ханской стражи, чтобы не навлечь на себя лишних подозрений. Лучше я уйду пешим. А ты расскажи мне, как добраться до приюта в горах. Через три дня я буду ждать тебя. И пока ничего не говори жене.

— Хорошо, — подумав, согласился мурза. — Когда я смогу обнять сына? Я готов заплатить выкуп немедленно. Назови цену!

— Все не так просто, — уклонился от прямого ответа Яровитов. — Многое будет зависеть от тебя. Сейчас ты знаешь, что Рифат жив и с ним не случится ничего худого, поэтому давай не торопясь обсудим все условия. На это нужно время, которого сегодня у нас нет.

— Якши, — процедил Алтын-карга. — Я дам тебе в провожатые своего нукера.

— Боишься, что сбегу? — криво усмехнулся гонец.

— Нет, боюсь, как бы с тобой чего не случилось. Мне не хочется вновь мучиться неизвестностью или ждать появления Азис-мурзы с его псами, если ты угодишь к ним в лапы…

Когда дворец погрузился в сон, Алтын-карга сам проводил гонца, вновь принявшего облик нищего странника, во двор и поручил его заботам неразговорчивого жилистого Ахмета. Нукер вывел из конюшни лошадей и уважительно подержал стремя, пока Яровитов садился в седло. Из этого Макар заключил, что Ахмету дан приказ относиться к нему не как к пленнику, а как к почетному гостю.

Из имения они выехали через задние ворота, до которых их пешком проводил сам мурза. На прощание он напомнил:

— Через три дня!

Путь до затерянного в горах домика Иляса оказался нелегким. Кони карабкались по горным тропкам над глубокими пропастями, звонко цокали копытами по каменистым дорогам, серпантином поднимавшимся к перевалам. Вскоре Макар догадался, что нукер нарочно выбрал окольный путь, чтобы избежать нежелательных встреч. Маловероятно, что к дому, в котором часто бывал Алтын-карга, вела только одна, опасная и неудобная, дорога.

Наконец они достигли горного приюта мурзы. Макар увидел живописную долину, где в излучине быстрой речки прилепился к скалам дом-крепость, обнесенный высокой стеной из дикого камня. К массивным воротам вела узкая тропа, на которой едва могли разминуться два всадника: с одной ее стороны поднимались к небу потрескавшиеся от ветров утесы, а с другой был обрыв.

Сам дом напоминал приземистую квадратную башню с плоской крышей. Узкие окна закрывали фигурные кованые решетки, а сложенные из грубо обтесанных огромных каменных блоков стены не могла бы пробить даже пушка. Пристанище Алтын-карги действительно было небольшой, но прекрасно укрепленной крепостью, надежным приютом в смутное время вечных войн, междоусобиц и постоянных набегов.

Ворота им открыл высокий сухощавый старик татарин. Вскоре Макару стало ясно, что в доме-крепости, как маленький гарнизон, постоянно жила семья Ахмета: отец, мать и два холостых брата.

Гонца устроили в комнате на втором этаже. Развели огонь в большом очаге, подали сытный обед и предложили отдохнуть. Макар с удовольствием отведал жирной бараньей похлебки и жареного мяса, съел персик и завалился на тахту. Оставалось только ждать хозяина.

Мурза приехал на следующее утро. Его сопровождали пять вооруженных до зубов нукеров на одномастных рыжих лошадях под красивыми красно-желтыми попонами. Едва стряхнув с себя дорожную пыль, Алтын-карга поднялся наверх. Следом два нукера внесли кованый сундучок и бережно поставили в углу.

"Он привез выкуп", — понял Яровитов.

Отослав охрану, Иляс достал ключ, открыл замок и откинул крышку. Жестом подозвал гонца и показал ему лежавшие в сундучке золотые монеты, жемчужные ожерелья и драгоценные перстни:

— Этого хватит? Если ваша алчность не знает границ, я готов дать столько золота, сколько весит мой сын!

— Ты не сможешь вернуть его и за все золото мира, — отвернулся Макар.

— Чего же вы хотите? — Мурза сердито захлопнул крышку. Глаза его потемнели от гнева и стали почти черными.

— Крепкой дружбы и благоденствия твоему дому, — миролюбиво ответил Яровитов. — Кажется, мы условились обсудить все без спешки и взаимных оскорблений, как два купца?

— Я не торгую своим сыном! — взорвался Иляс.

— Разве тебе предлагают продать Рифата? — Гонец удивленно развел руками. — Помилуй, об этом не было речи. Я не просил у тебя ни золота, ни жемчугов! Уж если на то пошло, позволь напомнить, что на невольничьих рынках торгуют нашими детьми, продавая христиан во все мусульманские страны. Зачем ты приехал? Затеять ссору или спокойно обсудить условия?

Мурза схватился за рукоять торчавшего за поясом богато украшенного кинжала и стиснул ее так, что побелели суставы пальцев. Он скрипнул зубами и начал маятником ходить из угла в угол комнаты, угрюмо глядя в пол. Макар терпеливо ждал, пока хозяин совладает с гневом. Наконец дыхание Алтын-карги стало спокойнее, он отпустил рукоять кинжала и заложил руки за спину.

— Якши, — глухо процедил Иляс. — Я обещаю спокойно выслушать все, что ты хочешь сказать, и отпущу тебя с миром, если условия выкупа меня не устроят. Говори!

— Наш разговор будет долгим, — вздохнул гонец.

— Ничего, — усмехнулся мурза. — У нас достаточно времени. Говори!

Яровитов начал издалека. Ровным тихим голосом он повел речь о том, что военное счастье переменчиво и орда не сможет вечно совершать набеги на Русь и Украину. Дикое поле уже давно стало полем битв между крымчаками и казаками, а Москва усиливается день ото дня, и великий государь не станет спокойно смотреть на разорение своих земель.

Хан Гирей полностью зависит от турок, но и они не спасут его от междоусобицы и своеволия Ногайской орды, которой заправляют алчные аккерманские, едисанские, джембойлукские и едичкульские мурзы. Да, сейчас они еще униженно кланяются тараку — родовому гербу Гиреев, на котором изображен померанцевого цвета гребень в четырехугольной рамке, — однако долго ли будут кланяться? Ведь каждый из владетельных мурз мечтает отложиться от хана! А это неизбежно приведет к упадку Крымской орды.

Иляс слушал не перебивая. Его загорелое лицо цвета старой меди оставалось непроницаемо спокойным, словно речь шла о том, что не имеет к нему никакого отношения. Но временами в его глазах мелькала тень озабоченности, что не укрылось от наблюдательного Яровитова: мурза не был так равнодушен к его словам, как хотел казаться. Наверное, он и сам не раз думал об этом, искал и не находил ответа на вопрос: что будет, если дело дойдет до открытой вражды? Конечно, его более интересовали судьбы своих владений и собственной семьи, чем судьбы орды и хана Гирея. Однако, открыто признаться в этом было для мурзы равносильно самоубийству.

Дальше Макар заговорил о самом Илясе, расхваливая его мудрость и прозорливость, за которые тот и получил прозвище Алтын-карга — Золотой Ворон. Как известно, ворон — птица мудрая и очень осторожная. Знает ли мурза историю своего рода? А если знает, то должен отдать честь предусмотрительности предков, неизменно бравших в жены славянок, чтобы породниться с могучим соседом и связать себя с ним узами крови.

Услышав эти слова, Иляс нахмурился, но вынужден был согласиться:

— Ты прав. Так было. Я даже купил русскую рабыню для сына.

— Рабыню, — горько рассмеялся Яровитов. — И ты, и твои предки брали в жены уведенных в полон русских девушек… А если тебе предложат заключить союз и породниться с одним из самых могущественных и богатых родов на Руси? Если предложат женить Рифата на знатной, молодой и красивой девушке, у которой есть не только хорошее приданое, но и могущественные родственники, приближенные к великому государю?

— Женить Рифата? — озадаченно переспросил мурза и удивленно покачал головой. — Что-то я не пойму тебя. Разве ты сват?

— А вдруг? — озорно подмигнул ему гонец. — Чего только в жизни не случается! Ведь не зря говорят: живем с оглядкой, а помираем впопыхах!

— Шутишь? — грустно улыбнулся Иляс. — Неужели ты хочешь уверить меня, что у вас не нашлось достойных женихов, и потому вы украли моего сына? Берегись, я не прощаю злых насмешек!

— Какие насмешки? — горячо возразил Макар.

Не жалея красок, он начал расписывать мурзе богатство и красоту Москвы, недаром прозванной Третьим Римом. Он говорил, сколь прекрасны царские палаты и терема, как велика казна государя и многочисленно его войско, сколько всяких земель и народов у него под рукой. Не забыл упомянуть и о славных боярских родах, предки которых выехали на Русь из Золотой орды.

Незаметно Яровитов перешел к главному. Он еще раз тонко польстил хозяину и заговорил о преумножении его богатств и продолжении рода, о том, как ласково приняли молодого мурзу в Москве и какие выгоды сулят Алтын-карге тайная дружба с русскими и женитьба Рифата.

Ошеломленный Иляс не мог прийти в себя от изумления: столь неожиданными оказались для него слова гонца. Мурза ждал ожесточенного торга, угроз, а его уговаривали согласиться женить сына. Но жениться Рифат должен был за тысячи верст от родного дома, на девушке, которую его отец и в глаза не видел. И это выкуп за жизнь сына? Выкуп за его свободу?

Нет, оказывается, вместе с Рифатом и сам Алтын-карга становился заложником урусов. Одно их слово — и ханские стражники поскачут по Крыму с насаженной на пику головой мурзы — головой предателя орды, мурзы Иляса!

— Ты озадачил меня, — откровенно признался хозяин. — У тебя отвага льва, но язык змеи! С него капает яд, огнем обжигающий душу. Лучше бы ты хотел золота, но ты хочешь навек отнять у меня Рифата!

— Наоборот, я хочу сохранить его, — не согласился Макар. Они заспорили. Яровитов доказывал, что коварный хан

Гирей и начальник его стражи Азис не упустят случая пресечь род Иляса, чтобы завладеть его богатствами. Скрепя сердце Алтын-карга соглашался, но тут же кричал, что русские выкручивают ему руки и сжимают горло, заставляя стать предателем орды, а Рифата оставляют заложником.

— Ты хочешь купить меня ценой жизни сына, — зло шипел он. — Мальчишка еще глуп, не понимает, что делает.

— Думай о будущем, — призывал гонец. — Оно в твоем сыне и внуках! Двое твоих сыновей уже сложили головы в Диком поле. Одно слово хана — и твой третий сын отправится в набег, но вернется ли? Зачем тебе тогда дворец и табуны?

— Без настоящего нет будущего, — огрызался Иляс. — Где мой сын? Его нет со мной. И вернется ли он? Из набега возвращаются, а из Москвы? Кто вам мешает зарезать его, а меня кормить сказками, чтобы я был послушным?

— Перестань, — презрительно скривился Яровитов. — Мы не дети! И я не Азис. Приезжай к нам сам и убедись, что в обещаниях нет лжи.

— Кто пустит татарского мурзу в Москву? — кипятился Алтын-карга. — Или ты колдун?

— Я не колдун, но и ты не татарин! — запальчиво выкрикнул Макар. — Или ты забыл про свою бабку и мать?

— Мы слишком далеко зашли, — неожиданно остановил его Иляс и показал на окно.

На горы уже опустился вечер, в небе зажглись первые звезды. В комнате стало сумрачно, но разгоряченные спором гость и хозяин не заметили этого, а слуги не решились побеспокоить их.

— Я предупреждал, что наш разговор будет долгим, — напомнил Яровитов.

— Ты многое сказал сегодня, — уже от двери откликнулся мурза. — Мне надо все обдумать и, наверное, кое-что рассказать жене.

— Женщины плохие советчики.

— Но Рифат ее сын, — возразил Алтын-карга. — Материнское сердце вещее. Отдыхай. Тебе принесут ужин, а через несколько дней мы продолжим нашу беседу. Скажи, если я соглашусь на ваши условия, что ты потребуешь от меня?

— Имена предателей в Азове и Москве, — глядя ему прямо в глаза, ответил Макар.

— И среди урус-шайтанов есть предатели, — с горькой иронией усмехнулся мурза. Не простившись, он вышел.

Не зажигая огня, измотанный долгими спорами, гонец рухнул на тахту, и устало закрыл глаза. Теперь остается только ждать. Либо за ним ночью придут нукеры, перережут горло и сбросят труп в пропасть, чтобы навеки похоронить тайну его беседы с мурзой, либо через день или два он появится сам и даст ответ на предложения Бухвостова.

В ту же ночь мурза покинул горный приют. Вместе с ним ускакали и нукеры. Томительно потянулось время. Яровитов валялся на тахте или бродил по тесному дворику, окруженному стеной из дикого камня. И как тень за ним повсюду следовал молчаливый Ахмет, предупредивший гонца, что за ограду ему выходить нельзя.

К счастью, ожидание длилось недолго. Через два дня Макара разбудили приветственные возгласы, скрип ворот и цокот копыт. Вскочив, он бросился к окну: во двор въезжал Алтын-карга в сопровождении все тех же нукеров. На лице мурзы застыло выражение мрачной решимости. Соскочив с коня, он поспешно поднялся в комнату гостя. Отходя от окна, Яровитов бросил еще один взгляд во двор и с удивлением отметил, что нукеры не расседлывают лошадей.

— Тебя ищут, — прямо с порога сообщил мурза. — Стражники Азиса уже обнюхали каждый камень в моем доме.

— Они ищут именно меня? — уточнил Макар. Новость, привезенная Илясом, была крайне неприятна.

— Азис ищет человека, который отправился сюда из Азова. — Алтын-карга прошелся по комнате, щелкая плетью по голенищу сапога. — Хвала Аллаху, ему неизвестно, как ты выглядишь, но на всякий случай он прислал своих ищеек и ко мне. Ведь именно моего сына украли урус-шайтаны… — Собирайся! Ахмет принесет тебе одежду и даст коня.

— Но мы не закончили наш разговор, — напомнил гонец.

— Моя жена согласна на все, лишь бы Рифат был жив, — остановился напротив него мурза.

— А ты?

— Я тоже хочу, чтобы он был жив и счастлив, но потребую выполнения обещаний. И проверю, как они выполнены! Якши?

— Хорошо, — по-русски ответил Макар.

— Заметь, я не спрашиваю твоего имени, — усмехнулся Иляс. — Сейчас не стоит терять времени — они могут добраться и сюда. Мне удалось узнать, что в Азове действительно ест